Процесс советизации и большевизации композитора проходил весьма успешно. Новым примером этого стало то, что в феврале 1937 г. ШДД получает штатную должность ассистента в Ленинградской государственной консерватории. Этот факт также никак не соответствует создавшемуся образу гонимого и затравленного индивидуума. Внятного, помимо слухов и свидетельств, объяснения ему нет. Ибо логичного, не связанного с тайной и подспудной историей советской культуры ответа на этот парадокс дать нельзя. Как и почему в разгар учебного года, в дни, когда в Москве готовился разгромный пленум ЦК ВКП(б), на партийно-государственном уровне узаконивший большую чистку, ШДД получает штатную должность во второй по значению консерватории страны – Ленинградской имени Римского-Корсакова? Кто принял это решение? На основании каких документов и полномочий?

Раскритикованный на уровне Сталина и узкого круга Политбюро ШДД не только оставлен на перевоспитание в киноиндустрии (теперь нам это доподлинно известно), но и допускается к святая святых – к воспитанию и образованию советской молодежи, к профессорско-преподавательской деятельности в высшем учебном заведении общесоюзного (федерального) значения. Здесь явно какая-то аномалия. Если смотреть на это с позиций «сталинского гулага» и пресловутого «чемоданчика», с которым ШДД, по устоявшейся квазирелигиозной легенде, не расставался в ожидании ареста и сидел с ним на лестничной площадке у железной двери лифта, то аномалия налицо, а потому особо останавливаться на этой детали не следует. Если выстраивать факты, то ничего экстраординарного нет. В январе 1937-го в его биографии зафиксирована сверхэлитная гостиница «Москва», или, как она тогда называлась, «имени Моссовета». В те дни в столице идет Чрезвычайный съезд Советов РСФСР, а главное, закулисная работа над обеспечением успеха Декады грузинского искусства в Москве. Кому, как не Шостаковичу, поручить кураторство этого проекта. В те дни завертелась работа над сверхсекретным кинопроектом «Великий гражданин», который проходил под личным руководством Сталина. Кому, как не Шостаковичу, писать музыку к этому сталинскому спецзаказу. В этой кремлевской цепочке постоянная работа в Ленинградской консерватории выглядит логичным звеном. Сталин был благодарным верным ему слугам. Это отмечено в мемуарной литературе и подтверждается архивно-историческими первоисточниками. Сталинская Конституция, принятая накануне, провозглашала, что труд – это не только право советского гражданина, но и его почетная обязанность. Тридцатилетний Шостакович не мог дольше оставаться свободным художником. Он должен был окончательно возмужать, а это означало получить официальную трудовую книжку с записью в ней о начале трудового стажа.

Главным и самым непревзойденным мистификатором биографии Шостаковича был сам Шостакович. В неопубликованной «Автобиографии», написанной в начале 1939 г., он утверждал: «В конце 1936—37 уч.[ебного] года (так в тексте. – Л.М.) я поступил в Ленинградскую Консерваторию в качестве исполняющ.[его] должность профессора по инструментовке. Осенью 1937 г. я стал заниматься и по практическому сочинению. Этими двумя предметами (практическое сочинение и инструментовка) я занимаюсь в Консерватории по сей день»[123]. Требуются уточнения. Конец любого учебного года в системе советского высшего образования – май и июнь. Февраль – отнюдь не «конец учебного года», а начало его второго семестра. Да и название первой официальной и постоянной, на полную ставку, работы в его жизни было передано не точно. В трудовой книжке под датой 15 февраля 1937 г. стоит: «Исп.[олняющий] обяз.[анности] профессора по классу спец.[иальной] инструментовки». «Исполняющий должность профессора» – это не «исполняющий обязанности профессора». К новичку пока присматривались. Окончательный приказ о назначении появится только 5 апреля 1937 г. (№ 24. П.3). Отдел кадров консерватории сделал ему еще одну поблажку, санкционировав запись в трудовой книжке о том, что его «общий стаж не подтверждается документами». Появился исполняющий обязанности профессора из ниоткуда. Цифра в «пятнадцать лет до поступления в Консерваторию» магически записываются «со слов» заявителя. Следовательно, у принятого на работу был высокий кредит доверия и не менее высокие поручители и покровители[124]. В Смольном? В Большом доме? Вряд ли это был Тухачевский, звезда которого после смерти маршала Пилсудского начала резко затухать. Композитор старательно запутывал хронологию своей жизни. Только 23 мая 1939 г. ассистент будет «утвержден в ученом звании профессора по кафедре композиции». Уже без приставки «и. о» и не по инструментовке, а как композитор. Высшая аттестационная комиссия утвердит это решение 27 мая (Протокол ВАК № 22 п. 40). В 1937-м на утверждение – семь недель на раскачку и испытательный срок. В 1939-м – четыре дня. Есть разница? Ответ очевиден.

ШДД пришел на работу в свою alma mater в очень непростое время. Cистема музыкального образования в СССР к середине 1930-х гг. подошла к критическому рубежу. Накопились проблемы и вопросы, которые требовали радикального решения. Для этого были необходимы политическая воля и вмешательство высшего руководства страны. Воля материализуется. Вмешательство последует. Перестройка станет совокупной частью глобальной реформы системы просвещения, начального, среднего и высшего образования, наведения порядка в педагогической науке (кампания по «борьбе с педологическими извращениями в системе Наркомпроса») и в самих основах воспитания. Биографически и хронологически это объясняется тем, что в семье главного архитектора Pax Sovetica Сталина подрастали двое детей школьного возраста. Его сыну Василию в 1936 г. исполнилось 15 лет, а дочери Светлане – 10. Наблюдая за их учебой в начальной и средней школах, просматривая путаные и бездарные учебники, видя безобразного качества тетради и карандаши, Сталин не мог не осознать назревшую необходимость революционных изменений в системе советской школы. Не мог он не сравнивать своих детей с одареными отпрысками, в том числе с юными музыкантами-вундеркиндами, и не задаться вопросом: почему в Стране Советов нельзя было наладить массовое производство юных гениев?

В этом контексте связи личного и общественного вряд ли покажется случайным совпадением то, что в ЦК и в Комитете по делам искусств после появления редакционных (анонимных), а также подписанных именами Керженцева, Кеменова, Заславского и др. директивных статей по многим вопросам советской культуры и искусства начинает разрабатываться, а затем семимильными шагами материализовываться перестройка советского музыкального образования. Для начала нужно было оценить масштабы кризиса. За двадцать лет после победы революции в СССР было создано 7 новых консерваторий, 41 музыкальный техникум (училище среднего звена), 132 детские музыкальные школы. Общее количество учащихся в 10 консерваториях и 80 техникумах составило к маю 1936 г. 12 076 человек, а вместе с детскими школами превышало 40 тысяч. Цифры впечатляли, но они не обеспечивали самовоспроизведения системы и ее дальнейшего развития. В 1936 г. выпуск трех консерваторий даст только 17 педагогов для техникумов. Для сравнения: Московской и Ленинградской областям, а также Украине требовалось по 3 тысячи организаторов хоров. Для одного Азово-Черноморского края – 460 человек. Московская консерватория выпускала по одному хоровику в год, а Ленинградская – девять. Свердловская, Минская, Бакинская и Саратовская консерватории – ни одного. Это в 346 раз было меньше потребностей. А ведь вся страна от мала до велика хотела петь массовые песни и участвовать в хорах, ибо вождь сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». Сказал на том совещании стахановцев, на котором присутствовал и ударник музыкального фронта ШДД.

Кризис проявился и с положением дел с советскими оркестрами. В 1936 г. все 10 консерваторий, вместе взятых, выпустили лишь один состав симфонического оркестра. Председатель Комитета по делам искусств при СНК СССР Платон Керженцев в своем развернутом меморандуме, направленном в мае 1936 г. в ЦК и СНК, указывал: «Развитие симфонической музыки в стране вплотную упирается таким образом, в отсутствие кадров оркестрантов вообще и по указанным дефицитным специальностям в частности (альт, габой, фагот, флейта)». Недостаточен выпуск оперных артистов. Не готовят артистов хоров. Не хватает драматических теноров и сопрано, которых в наших консерваториях попросту нет. Выпускники оседают в столичных городах. Другая нерешенная проблема – низкое качество подготовленных музыкантов. Приемные экзамены показывают низкий уровень знаний окончивших музыкальные техникумы. Среди учащихся периферийных техникумов 78 % получили неудовлетворительные оценки по слуховым предметам, 82 % неудов по гармонии, а по дисциплине «История музыки» никто из них не получил «отлично». Есть серьезные недостатки в методах преподавания, «лекции по истории музыки не подкрепляются общеисторическими знаниями студентов (а в периферийных техникумах отсутствует подчас и у преподавателей) и вместе с тем не насыщены конкретным музыкальным материалом». «Библиотеки ютятся в чуланах и крайне бедны». В консерваториях не найти грампластинок с записями, не оборудованы кабинеты электрической, магнитной и звуковой звукозаписи. Безобразно обстоит дело с программами, учебниками, нотами, отсутствуют стабильные программы и для музыкальных училищ. Наконец, тираж изданий композиторов-классиков настолько мал, что даже студенты в Москве и Ленинграде не могут приобрести этих изданий. «Учащиеся очень плохо знают музыкальную литературу и мало слушают музыкальные произведения в исполнении крупных исполнителей». Потребности в инструментах обеспечены на одну восьмую. Средний возраст роялей в техникумах от 20 до 50 лет, то есть многие изготовлены задолго до революции, при Александре III.

Работа в Ленинградской консерватории представляла для Шостаковича серьезное испытание еще и потому, что там особенно остро стоял вопрос с заработками профессоров. Оплата труда в консерваториях снижена вдвое и втрое по сравнению с другими вузами. Профессор, народный артист республики пианист Гольденвейзер получает 358 рублей в месяц за 92 часа работы, з.д.и. скрипач Лев Цейтлин – 344 рубля за 77 часов, композитор профессор Николай Мясковский – 300 рублей за 60 часов лекционного курса. Это в Москве. Профессор Ленинградской консерватории народный артист РСФСР, тенор Иван Ершов за 288 часов педагогической работы получает в месяц 600 рублей. Константин Миньяр-Белоручев и Анастасия Вирсаладзе в Тифлисе за 4–6 часов ежедневной работы в консерватории – по 500 рублей. От этого качество учебной работы терпит ущерб, растет совместительство. Профессор МГК, певец, дирижер и вокальный педагог Николай Сперанский одновременно преподавал в консерватории, в Узбекской музыкальной студии, в Центральном доме Красной армии, работал на радио, руководил несколькими музыкальными кружками. Профессор МГК певица Вера Туровская трудилась в консерватории, в двух техникумах, в Татарской оперной студии, руководила вокальным отделом Музыкально-театрального училища имени Глазунова, давала уроки актерам Театров имени Станиславского, имени Немировича-Данченко и Театра оперетты. С Туровской вопрос будет разрешен с помощью ее ареста в 1937 г. как члена семьи изменника Родины «за недоносительство» на мужа инспектора Госбанка В.И. Туровского, расстрелянного по обвинению в «контрреволюционной троцкистской деятельности». При всем при том ШДД пошел на постоянную работу в консерваторию. Трудовая книжка была превыше всего. Деньги он заработает в кинематографии. Жене и рожденной в 1936 г. маленькой Гале нужны были спокойствие и уверенность в завтрашнем дне.

Если денег не хватало на достойные зарплаты профессорам, то со студенческими стипендиями была полная катастрофа. В Гнесинском техникуме они составляли по 64–78 рублей в месяц. С ноября 1935 по март 1936 г. из 136 учащихся и 19 вокалистов там прекратили занятия 16 оркестрантов. В общежитиях в одной комнате живут от 8 до 20 человек. Готовясь к экзаменам, все одновременно играют на разных инструментах. ЛГК фактически превратилось в городскую консерваторию для ленинградцев. Общежитий для иногородних хватает только на 20–25 % контингента. В лучшем консерваторском общежитии страны – Трифоновском в Москве – в комнате № 7 живут 14 человек. Из них: два трубача, один валторнист, один гобоист, два скрипача, два певца, один теоретик, один кларнетист, один композитор и т. д. В комнате № 51 Дмитровскогого общежития живут три семьи: двое высоокодаренных детей (одна скрипачка и ее сестра-виолончелистка) и их мать, а также другой скрипач с матерью. В той же комнате живет композитор и пианист, зав. музыкальной частью и дирижер Театра рабочей молодежи Василий Дехтеров с матерью. В Омске под общежитием расположена конюшня. В г. Горьком на одного студента в общежитии приходится 2,3 м² площади. В национальных республиках дела обстоят еще хуже.

Особый проблемный комплекс вопросов был связан с музыкально одареными детьми, вундеркиндами. О них Сталин дал четкие указания при посещении Московской консерватории в апреле 1932 г. и во время их визита в Кремль в мае 1933 г. Но многие ценные указания, как это часто бывало в России, оказались благими пожеланиями. Неудовлетворительно поставлено воспитание вундеркиндов в детской группе МГК. Здесь отмечен «ряд нездоровых явлений в среде детей и их родителей». Это касалось таких всесоюзно известных имен, как Буся Гольдштейн, Роза Тамаркина, Арнольд Кац и Марина Козолупова. Оказалось, что их общий культурный уровень был ниже детей общеобразовательных школ. Причина – в плохой постановке учебы и бытового обслуживания. Меморандум Керженцева констатировал: «Вредное влияние оказывают взрослые студенты, с которыми они живут и учатся в одном помещении, и многие родители, большинство из которых заинтересовано не в нормальном воспитании детей, а в ложно понимаемой ими „карьере“. Родители восстанавливают детей друг против друга, разжигают в их среде нездоровую атмосферу, неприязнь и вражду, а студенты прививают им блатной язык, просвещают в разные богемные истории, анекдоты и т. д.». Жилищно-бытовые условия чрезвычайной тяжелы. Так, семья скрипача из Киева Ростислава Дубинского и Брославские живут в одной комнате. Третий с матерью снимает угол в комнате, где живут 5 человек. Четвертый живет в Серпухове и встает в четыре утра, чтобы попасть на улицу Герцена к началу занятий. На всю Москву выделено всего 36 стипендий по 300 рублей, а одаренных детей в столице проживает до 200 человек. В Ленинграде – 21 стипендия на 164 ребенка.

Выводы были сделаны. Увы, без предложений: «Проведенное Комитетом по делам искусств совещание в составе свыше 200 профессоров и преподавателей консерваторий всех союзных республик и других музыкальных учебных заведений полностью подтвердило обрисованное выше состояние музыкального образования в стране. Все изложенное характеризует значительное отставание дела музыкального образования. Вопросы правильной организации музыкального образования имеют решающее значение для подъема всей музыкальной культуры страны»[125].

В таких условиях, с такими студентами, с такими консерваториями пришлось начинать работать Шостаковичу. В контексте глубочайшего кризиса музыкального высшего образования в стране. Ради чего Шостакович становится профессором консерватории? Еще раз повторим, что законы жизни требовали, чтобы у него была постоянная работа и трудовая книжка. Он получает формальную приписку к престижнейшему советскому вузу и тем самым социальную, материальную и политическую защиту. Никто не посмеет не только арестовать его, но даже подвергнуть несанкционированной проработке без разрешения вышестоящих организаций, по крайней мере Смольного, а в случае с кинофронтом – Кремля. Давало ли это материальные выгоды? В денежным смысле нет. Почти никаких. Композитор мог считать себя «мобилизованным и признанным». Как в годы военного коммунизма, на обязательные работы в составе так любимых Троцким трудовых армий.