В 1936 г. в августовском номере тайного для всей страны и мира ведомственного журнала «На штурм трассы» был опубликован заверенный факсимильной подписью Шостаковича отзыв «о ряде музыкальных произведений каналоармейцев Дмитлага». Дмитлаг – Дмитровский исправительно-трудовой лагерь НКВД СССР под Москвой. «Каналоармейцы» – заключенные, работавшие на строительстве канала Волга – Москва – ударной стройке второй сталинской пятилетки. Канал был наследником Беломорстроя, не понаслышке знакомого ШДД с 1933 г. Он должен был превратить Москву в «порт пяти морей». Здесь заключенные не просто работали. В ходе изнуряющего труда они «перековывались» и «исправлялись». «Перековкой» называлась главная многотиражка стройки. Важной частью этой закалки и рождения нового человека была культурно-просветительная работа в лагере. В ней большая роль отводилась хоровому пению, музыке, театру[119].

В десятках биографий Шостаковича, сотнях статьях и свидетельствах о его мученичестве и жертвах, которые он якобы перенес от советской власти и ее репрессивно-карательного аппарата, этот краткий, в три параграфа, отзыв отсутствует так же, как его профсоюзная путевка за три года до этого на ознакомительную туристическую «экскурсию» в другой лагерь – предтечу Волги – Москвы, на Беломорско-Балтийский канал ГУЛАГа ОГПУ СССР.

От той командировки в публицистике Шостаковича не обнаружено материальных следов. На этот раз документ перед нами. Хотя он десятилетиями скрывался в архивных спецфондах и был выведен на свет божий подвижническими исследованиями историков строительства грандиозного канала. В частности, бывшего главного редактора газеты «Дмитровский вестник» Николая Алексеевича Федорова.

Не позднее августа 1936 г. Шостакович торжественно провозглашал:

«Я просмотрел ряд музыкальных произведений каналоармейцев Дмитлага. Все они стоят на хорошем уровне. Некоторые лучше, некоторые хуже.

Хочется сказать руководителям музыкальной самодеятельности Дмитлага, чтобы они как можно больше выявляли композиторов из среды каналоармейцев. Среди прослушанного мною есть много талантливого, свежего. Много хорошего вкуса в обработках тов. Розанова. Прекрасный напев для балалайки тов. Стручко. „Ветер“ Шевченко прямо говорит о большом даровании автора.

А самое главное – работать и учиться.

(подпись) Д. Шостакович»[120].

Композитор научился писать лозунгами. Его отзыв был опубликован на с. 32 в № 8 (25) журнала «На штурм трассы» за 1936 г. Этот ежемесячный литературно-художественный журнал издавался культурно-воспитательным отделом Дмитлага НКВД. Его печатали тиражем 3200 экземпляров в лагерной типографии. Ответственным редактором состоял по совместительству не кто иной, как сам начлага (одновременно зам. начальника ГУЛАГа НКВД) старший майор госбезопасности Семен Фирин. Обложки журнала были цветными и изготовлены в модном конструктивистско-лефовском стиле. По форме он напоминал главный экспортно-пропагандистский издательский продукт Страны Советов – горьковский журнал «СССР на стройке», который в наши дни сделает честь любому антикварному аукциону. Разумеется, на его обложке не стояло обязательного для советской печати призыва из «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Вместо этого красовался другой, сталинский, призыв, который приветствовал всех обитателей архипелага ГУЛАГ: «Труд в СССР стал делом чести, делом славы, делом доблести и геройства». На всякий случай там же было напечатано грозное предупреждение: «Не подлежит распространению за пределы лагеря».

Последнее требование было скрупулезно выполнено Шостаковичем. Об этих музыкальных консультациях, оказанных большому лагерному начальству не позднее конца лета 1936 г., он не распространялся ни в близких кругах, ни на собраниях, ни в интервью. В сохранившихся письмах конфидентам (Соллертинскому и Шебалину) не найти об этом ни слова. Нет свидетельств того, что он об этом поведал Исааку Гликману или Левону Атовьмяну. «Правда» и «Советское искусство» также не сообщили об этом важном этапе в политической перестройке композитора. Кромешная тайна была сохранена при жизни и не нарушалась без малого полстолетия после его кончины.

Вернемся в август 1936-го. Всего лишь полгода с небольшим до этого композитора «проработали» в центральном органе партии и на многочисленных собраниях в Москве и Ленинграде. Сталин иносказательно, но авторитетно и весомо посоветовал соратникам и командующему кинофронтом сосредоточить внимание провинившегося на киномузыке. Вдруг посреди своей собственной «перековки» усердно перестраиваемый попутчик выплывает на трассе гулаговского строительства канала. Но промелькнул здесь тайно, засекреченно, как какой-то весьма оберегаемый из-за своей ценности агент. Как такое могло произойти в принципе?

Откуда у ШДД был выход на внушавшую смертельный ужас структуру? Оставим в стороне благоприятное впечатление, которое он мог произвести на товарищей с Лубянки во время разбирательства «Дела Квадри» в 1928–1929 гг. Очевидно, что в их глазах он высоко зарекомендовал себя инициативной поездкой на Беломорско-Балтийский канал в 1933-м. Напомним, что он, как профессионал, соблюдал правила конспирации и не рассекретил ту памятную «экскурсию». Кроме того, на Лубянке не вызвала никаких нарицаний его работа с профессиональным (кадровым) чекистом Фридрихом Эрмлером. Сначала над фильмом «Встречный», а летом 1936 года – на подступах к грандиозному антитроцкистскому боевику «Великий гражданин». У ШДД была доказаемая связь с центральными структурами НКВД через старшего майора госбезопасности Домбровского, который после служебного перевода из Ленинграда продолжал занимать руководящие должности областного масштаба в регионах, примыкавших к Москве. В непростые для себя дни марта 1935 г. ШДД регулярно посещал Домбровского в лубянской больнице. 14 сентября 1935 г. Политбюро освободило его от работы начальником управления НКВД по Ивановской области, и он был направлен на аналогичный пост в Курск. Но уже 17 марта 1936 г. Домбровский переутвержден Политбюро начальником УНКВД по Калининской области. Это именно тот топоним, что мы ищем. На территории Калининской области у Иваньковского водохранилища заканчивался грандиозный канал Волга – Москва. Домбровскому ничего не стоило вызвать композитора на этот объект в командировку для музыкальной консультации. А заодно встретиться у домашнего очага втроем, вместе с очаровательной супругой Генриэттой. Галочку в графе «Культурно-просветительная работа с видными представителями советской интеллигенции» мог получить и сам Домбровский. В итоге поездка ШДД на гулаговскую стройку состоялась, став ярким и убедительным примером лояльности гражданина советской власти, его искренней и глубокой перестройки как беспартийного большевика. Хотя удивленное общественное мнение в синхронном измерении, не говоря уже о восторженных исследователях творчества композитора в будущем, могло бы задать несколько неудобных вопросов. Подобно тому, что озвучил Пастернак в своем стихотворном посвящении, обращенном к Маяковскому и написанном на экземпляре сборника «Сестра моя, жизнь»:

«Богадельнею» для ШДД летом 1936 г. стала гулаговская стройка. Пять лет спустя такой богадельней станет ансамбль песни и пляски НКВД. Категории «неподдельности пути» или его «искренности» не поддаются научному доказательству, объективному осмыслению или академическому опровержению. Это – квазирелигиозные феномены. В аутентичность искренности можно только верить или нет. Но «своды» культпросветотдела такой документально доказуемой «богадельни», как главный гулаговский гигант второй сталинской пятилетки, действительно доказуемая упрямая вещь. Это – конкретно осязаемый аргумент, от которого трудно отказаться, а отмахнуться еще сложнее. Индивидуальная поездка. Тайная. Не в составе массовой делегации, как на Беломорканал в 1933 г. Или будущая разрекламированная поездка московских композиторов на канал Волга – Москва в апреле 1937-го. Которую многие исследователи истории советской музыки почему-то из всех ее участников ставят в вину и укор одному Тихону Хренникову.

Войдя в такую «богадельню», каким же образом и насколько быстро Шостакович из нее вышел? Если вышел на свет божий вообще?

Дмитлаг выпускал не только иллюстрированный подарочный журнал «На штурм трассы» и газету «Перековка» (логическое продолжение газеты строителей Беломоро-балтийского канала, издававшейся под таким же заголовком). Приложением к газете выходили сборники «Музыкальной библиотеки» с нотами и песнями. Таких появилось на свет пятнадцать штук. Например, «Три песни» – первая для балалайки («Мечты» Э. Стручко), 2-я и 3-я – для пения без сопровождения («Ветер» Г. Шевченко и «Песня о бетоне» П. Рогова). К «Песням стройки» под названием «Мой канал» (соло, дуэт, хор) Розанова вступительную статью написал лично Семен Фирин. Этот сборник стал совместным проектом лагеря с главным музыкальным издательством страны Музгизом. Розанов был едва ли не официальным композитором Дмитлага. Для голоса и фортепьяно он сочинил две лирические песни («Осень» и «Вечер» на слова Вениамина Калентьева) и марш «Тридцатипятники» о тех, кто был осужден по 35-й статье УК РСФСР. Многие из них были представителями благородного воровского мира, т. н. «блатниками». Советская власть перековала и убедила работать на благо социалистической родины даже их – закоренелых воров в законе.

Шостакович в своем кратком отчете об этом без преувеличения важном (а главное, доказуемом) событии в своей политической биографии оставался до мозга костей верным всем и вся. Прежде всего самому себе и главному качеству – противоречивой неоднозначности и хронической двойственности. Он с места в карьер произносит свое привычное: «Все они стоят на хорошем уровне. Некоторые лучше, некоторые хуже». Не придерешься. Такое он будут твердить до конца своей жизни. «С одной стороны». «С другой стороны». В результате никаких сторон не оставалось. «Ни рыба ни мясо». (Эту поговорку повторял сам Сталин.) ШДД говорит, что «просмотрел ряд музыкальных произведений». Работал с опубликованными нотами? Затем, не переводя дыхания, судит об их живом исполнении: «среди прослушанного мною». В первом случае он мог побывать в спецхране библиотеки лагеря. Во втором – в лагерном клубе или Доме культуры живьем послушать музыку и пение в исполнение заключенных. Входил в прямой контакт с миром советских лагерей и тюрем. Он же любил быть зрителем экстремального экзистенциализма судебных процессов? Вот и получил доступ к их логическому продолжению. К сердцевине исправительно-трудовых лагерей. Там приговор и преступление. Здесь – наказание.

Для конкретной оценки Шостакович выбрал трех товарищей – зэка: «Много хорошего вкуса в обработках тов. Розанова. Прекрасный напев для балалайки тов. Стручко. „Ветер“ Шевченко прямо говорит о большом даровании автора».

Эта троица объединена оценкой «много талантливого, свежего». Самым замечательным в этом трио видится Александр Семенович Розанов. Перед нами его фотография, сделанная до ареста и заключения в лагере. Питерский денди с огромным сократовским лбом. Жидкие волосы. Аристократическое лицо арийского типа и хищные белые, здоровые передние зубы. Открытая симпатичная улыбка. Блеск в глазах. Фрак и артистическая бабочка. Не знай, что фото сделано в послереволюционном Ленинграде, можно было бы подумать, что это открытка из Берлина времен Веймарской республики, или веселого Парижа, или на худой конец из беззаботной межвоенной Варшавы. Но это – красный Петроград очень некровожадных и пока всеядных на разные типы поведения 1920-х гг.

Розанов начал заниматься музыкой со своей тетей Александрой Розановой-Нечаевой. Затем его педагогами в Ленинградской консерватории стали пианист Леонид Николаев и композитор Василий Калафати. К 1931 г. он окончил два факультета ЛГК. Но, увы, в 1933 г. денди арестовали. Тогда, во время очередной всесоюзной кампании, под жернова попали тысячи людей. Первые два года Розанов работал на строительстве канала Волга – Москва. Затем студент прославленной консерватории возглавил лагерный ансамбль. Делал аранжировки и сочинял собственные произведения на гулаговские темы. Его ударная работа на культурном фронте будет отмечена. Она спасет музыканта. Весной 1937 г. он будет освобожден, не арестован немедленно и повторно, как многие каналоармейцы. Посему не расстрелян и не сгинул на ежовско-бериевском гулаге. Первые годы после освобождения он проживет в захолустном уральском городке Кировск. На Неву вернется в самом начале 1944 г., еще во время блокады. Прямиком с фронта Великой Отечественной для работы в ансамбле ленинградского Дворца пионеров и школьников.

Была ли фамилия Розанов знакома Шостаковичу? Разумеется. Еще как! Близкий знакомый Розанова петербургский поэт Александр Семенович Танков свидетельствовал в интервью поэтессе и журналистке Татьяне Анатольевне Вольтской о родословной композитора:

«Один его дед был первым настоятелем Дрезденского православного собора, а другой его дед был военным в небольших чинах – барон Икскуль из очень старинного эстляндского рода. Тетя его была очень известным профессором консерватории – Александра Александровна Розанова-Нечаева, чьим учеником был Шостакович. Поэтому в детстве Александр Семенович Шостаковича часто встречал в доме тети, они вместе занимались на одном фортепьяно. Он вспоминал, как Шостакович с некоторым неодобрением смотрел, как дети в доме из кастрюли что-то подъедают, поскольку Шостакович был более чопорный в этом смысле. Хотя у Розанова тоже была семья дай Бог всякому – в детстве они день говорили по-немецки, день – по-французски в семье. Поэтому по-французски он говорил так, что когда он в 80-е годы попал во Францию к своим родственникам, приходили французы послушать, какой бывает французский язык»[121].

Танков считает, что композитор попал в лагерь в 1932 г., а на поселение его выпустили в 1935 г. Сведений о его реабилитации не обнаружено. Скорее всего, статья была не политической и по ней реабилитировали неохотно. В любом случае внуку барона повезло. Не арестуй его в 1932-м или в 1933-м, он бы сгинул в кировский поток во время операции «Бывшие люди», а тем более в большую чистку. Так, его родная сестра Ольга Семеновна Сахарова (Семенова) была сослана в Восточно-Казахстанскую область, в Зыряновский район, в забытую Богом деревню Кутиха. С молодости Александр Семенович дружил со Святославом Рихтером. В лагере его соавтором был поэт и заключенный Вениамин Келентьев. Он написал стихотворение «Рождение песни». Его положил на музыку Сергей Протопопов – многолетний соратник Бориса Яворского, также попавший в лагерь, который более чем прекрасно известен Шостаковичу, который останавливался у них в дома во время приездов в Москву. Так, за публичной похвалой ШДД в адрес Розанова тянулся шлейф других контактов композитора. Тропинки ассоциаций терялись в кружевах сентиментальных воспоминаний о навсегда ушедшем мире. Нужно быть справедливым. По-видимому, высокая оценка Шостаковичем музыкального творчества «культурной части» гулаговского учреждения положительно повлияла на судьбу ее служителей. Розанов, Калентьев и Протопопов будут освобождены, не переарестованы потом, а некоторые из них доживут до глубокой старости.

На этот раз фортуна улыбнулась и самому ШДД. Его заметка в журнале была напечатана под последний, третий звоночек уходящего в тот же ГУЛАГ и в те же казематы Лубянки поезда уже с руководством только что обследованного им спецобъекта. 24 июля на пароходе по недостроенному каналу пропутешествовал премьер Молотов. Он направил Сталину в Москву и вице-премьеру Власу Чубарю шифровку: «Без укрепления Наркомлеса новыми силами дело с лесом не улучшить, а это крайне необходимо. Прошу утвердить вторым замом Наркомлеса Когана с Волга – Москва канал»[122]. Старший майор госбезопасности Лазарь Коган был начальником строительства канала (до этого – Беломорстроя). Замена начальников в советских микрокосмосах никогда ничего хорошего не предвещает. В данном случае она грозила проблемами их проектам, а главное, их «людям». 26 сентября из своего насиженного лубянского кресла будет молниеносно и безболезненно изъят Генрих Ягода. Формально переведен в кабинет в здании Центрального телеграфа на переименованную в улицу Горького Тверскую. Реально же он под прикрытием заслуженного отпуска отправлен в контролируемую полуизоляцию. Еще накануне Генрих Григорьевич готовил бумаги о присвоении имени первого секретаря ЦК КП(б) Грузии Лаврентия Берии пограничному отряду в Армянской ССР. Неожиданно для всех прогремел аппаратный взрыв. Канал Москва – Волга, его руководитель Фирин, все связанные с ним кадры, вплоть до руководителей культпросветотдела и работников журнала, газеты, клуба, в одночасье станут токсичными элементами, от которых следовало разбегаться во все стороны. Шостаковича этот скандал, несущий смерть, задеть не успел. Хорошо бы он выглядел в роли музыкального рупора выкормышей из банды Ягоды.

ШДД в очередной раз повезло. Не замаравшись, он остался в ладах с главными игроками Советского государства. Зафиксировал Лубянке свою услужливую позицию консультанта для будущих поручений и заданий. Созданному на рубеже нового года всесоюзному Комитету по делам искусств при Совете народных комиссаров СССР доказал действенность своей творческой перестройки. Для себя удовлетворил любопытство знакомства с запредельным миром советского Аида. Заодно с большой долей вероятности повидал, очно или заочно, старых знакомых и в чем-то облегчил их трагическую участь. Одним словом, остался верен своей многоликости.