Евгений Ильич принадлежал к тем людям, которые все время ждут: вот-вот что-то должно случиться. Но проходило время – и ничего не случалось, ничего не переменялось в его жизни…

Думал к годам тридцати достигнуть многого. Но вот уже за тридцать, а ничего не достиг: нет ни любви, ни семьи, ничего – один. Правильнее было бы сказать, все это у Евгения Ильича было: и жена, и сын, и трехкомнатная квартира с высокими потолками. Раздобыл Евгений Ильич импортную мебель, телевизор с большим экраном, ковер во всю стену, коридоры и комнаты были уставлены шкафами и полками с книгами… На работе его начинали любить, не прижимали, когда он вдруг выпрягался, делался грустным, ни с кем не хотел говорить, все знали: это у Евгения Ильича ненадолго и скоро пройдет.

Он уже ни к чему особенному не стремился и все больше делался похож на других. Евгений Ильич свыкся с мыслью, что ничего особенного он и не представляет собой, да и жить так, как он уже давно жил, было спокойнее и проще. Прошел бы год, другой, и Евгений Ильич остепенился бы окончательно. Но он был в том возрасте, когда не поздно задуматься: еще молод, есть силы, и при желании можно что-то исправить, переменить свою жизнь.

Последний случай вывел Евгения Ильича из равновесия. Ему позвонил Зимов, бывший одноклассник. Не виделись они лет пятнадцать.

Зимов, как только они встретились, сразу же узнал Евгения Ильича, сказал, что Евгений Ильич переменился мало, даже прическа от школьных лет осталась. Разговаривал он с Евгением Ильичом как с младшим и все больше раздражал своей солидностью.

Когда Зимов ушел, довольный не столько встречей, сколько собой, Евгений Ильич как-то сразу же сник: сидел, ложился, вставал и не мог найти себе места. «Как же так, Зимов, учившийся чуть ли не хуже всех в классе, Зимов, интересовавшийся только аккордеоном, имевший в аттестате зрелости одну пятерку – по физкультуре, и вот он на высоте положения, а я, можно сказать, нуль…»

«Чего же все-таки не было и сейчас нет?» – раздумывал Евгений Ильич, лежа на кровати с женой, к которой, ему казалось, у него не было никаких чувств. С неловкостью взглянул на нее; она спала до этого спокойно и, будто во сне, тоже почувствовала что-то, над чем мучился сейчас Евгений Ильич, вздохнула, как ему показалось, горько, ближе придвинулась к нему, ее волосы, не очень густые, но длинные (она уже давно не обрезала их, боясь, что не будет счастья), коснулись щеки Евгения Ильича, и он медленно убрал их и рассердился на себя, зачем убрал. «Она несчастна со мной, а я несчастлив с нею…»

Осторожно, чтобы не разбудить жену, выбрался из-под одеяла, взял будильник и перешел спать в другую комнату. Проверил, на сколько заведены часы, все правильно: на полседьмого.

«Завтра опоздаю, – подумал Евгений Ильич. – Сколько можно не опаздывать?..»

И он, ложась на диван, не выключая света, представил, как будут взглядывать на него склонившиеся над столом сослуживцы и думать: что-то у Евгения Ильича опять случилось.

Довольный, что завтра опоздает, Евгений Ильич поднялся, включил свет и снова лег, подложив под голову руку: идти за подушкой не хотелось. «Сколько можно спать на мягком, – рассуждал Евгений Ильич, – так забудешь, что и живешь!.. Час ночи, – подумал он, взял со стула будильник. – Да, точно, час ночи». Ему не понравилось, что угадал время. Он хотел повернуться на другой бок – отлежал руку – и как будто бы не мог. Четко осознавая, что не спит, почувствовал то, чего никогда с ним не было: удары сердца Евгения Ильича совпадали с ходом будильника, Евгений Ильич оказался как бы под током.

«Может, я сплю все-таки?»…

Он несколько раз открыл и закрыл глаза – нет, все происходит на самом деле: удары будильника становились сильнее и так же нельзя было отличить – стучит будильник или сердце Евгения Ильича, все было одно и то же. Одновременно Евгению Ильичу нравилось его состояние; он все осознавал, все было легким, приятным, теперь он, казалось ему, не чувствует времени, он как бы погружался во что-то бесконечное, праздничное, чему нет названия, все было похоже на огромный хор, несущийся по небу, хор, который только что находился рядом, а теперь – далеко…

«Так вот оно, к чему я стремлюсь, – вспомнил Евгений Ильич. – А я было его потерял… Теперь никто не отнимет у меня… Но что же это было… Где я видел…»

Одновременные удары будильника и сердца делались тише, медленнее, и Евгения Ильича вдруг испугала ясная и страшная догадка: «Да я же сейчас умру, это же вот так и умирают… Но у меня ничего не болит!» – хотел крикнуть он и еще яснее осознал, что нельзя кричать: а вдруг что-нибудь с сердцем, сильно крикнешь, и как раз этого-то и не хватает, чтобы умереть, одного крика… Как можно слабее и медленнее притронулся рукой к левой стороне груди, тут же соображая, что, может быть, делает ошибку, но уже распрямленная ладонь коснулась того места, где билось сердце, и он обнаружил спокойные и сильные удары сердечной мышцы, как всегда никакой боли так и не было.

«Настоящий мотор, – обрадовался он, – с таким мотором жить да жить!»

Он не мог понять, сколько прошло времени, хотел посмотреть и передумал: зачем идти на поводу у времени? Утро, день, вечер, ночь – разве этого недостаточно? Уснул он настолько крепко, что выспался за два часа до положенного времени, то есть к половине седьмого. Хорошо помнил, что нужно опоздать, но… «Раз уж поднялся, то что делать – пойду».

Евгений Ильич украдкой поглядывал на жену: догадывается ли она, что он сегодня – нет, еще раньше – придумал, и уж, точно, не отступится? Он не заметил, как заговорил вслух, негромко, ни к кому не обращаясь.

– Что ты сказал? – переспросила жена.

– Кто, я? Ничего не говорил…

– Значит, мне послышалось.

– А может, и сказал, да не помню.

Жена засмеялась.

– Ты над чем смеешься?

– Над тобой.

– Почему надо мной?

– А что, нельзя над тобой смеяться?

– Почему, нужно, – согласился он. «Сказать ей или не сказать… А как скажешь, так не сделаешь…»

«Неужели она не замечает во мне никакой странности? – спрашивал себя Евгений Ильич, провожая жену до ее работы. – Конечно, странности во мне никакой нет, это мне точно известно, но она должна что-нибудь заметить, почувствовать, что я не такой, как вчера? Неужели ее устраивает, чтобы я был всегда тем, что я не люблю? Она смеется, когда я говорю самые искренние слова, да только ли слова, когда весь я лучше, то поразительным образом оказывается, что я – хуже. Выходит, распроститься с лучшими моими мечтами, согласиться, что все было туман, детство, нереальность?..»

Он не заметил, как прошел четырехэтажное старинное здание с колоннами, где он работал.

«Так и есть, опоздал», – сначала с неудовольствием, но тут же следом радостно отметил он, открывая массивную, удерживаемую огромной грубой пружиной высокую дверь.

В коридоре ему сказали, что вызывает начальник. Евгений Ильич в пальто и шляпе, без стука, как в свой кабинет, вошел и не поздоровался: что-то вроде кивка у него получилось, а может, и этого было незаметно, и Евгений Ильич понравился себе пусть маленькой, грубоватой, но все-таки – смелостью.

– Вас искали. Тут приходили…

– Ну и что?

– Не было, вот вас и искали.

– Да, не было.

– То есть вы опоздали?

– Я хотел опоздать, я специально опоздал. – И Евгений Ильич протянул заявление.

«…Прошу уволить меня с работы по собственному желанию, так как хочу жить в другом городе…»

Начальник знал, что есть здесь какая-то шутка, паясничанье, но зачем умный, способный человек так шутит, этого начальник не понимал.

– Я бы не хотел увольнять. У вас в распоряжении двенадцать дней, подумайте.

– Ни в коем случае. Раз вы ко мне хорошо относитесь, сию минуту.

Евгений Ильич вышел из кабинета и за порогом так легко вздохнул, будто тащил огромный воз в гору и разом бросил. Он увидел, как стал свободнее, будто бы даже подрос…

«Наверняка у меня и лицо сделалось лучше… Бежать… Бежа-а-а-ть…»

«Ну а что дальше?» – подпевал какой-то голосок, который приобрел вполне реальные черты соседа Евгения Ильича по рабочему столу. Евгений Ильич, старший по чину, сейчас острее вспомнил, что Сивцов иногда взглядывал на других с каким-то превосходством, хотя Евгений Ильич видел и понимал: превосходства не должно быть. От таких людей, как Сивцов, притворяющихся добрыми, веселыми, даже талантливыми, Евгения Ильича бросало в состояние, похожее на истерию. Но такие минуты истерии бывали не часто, и, как правило, после выпитого. И все сходило легко. «Вино плачет», – говорили ему, хоть Евгений Ильич плакал совсем не потому, что выпил, – плакал он, думая о лучших, прекраснейших движениях своей души, которые уходили и терялись сейчас на глазах. «Господи, – думал Евгений Ильич, начиная хохотать вместе со всеми над каким-нибудь пустяком, – зачем я смеюсь помимо своей воли, зачем мне нужно, как я верну себя?..»

Он пришел домой и сказал жене коротко и самое главное: уволился, еду. Так же немногословно объяснил – что же он «затеял».

Жена слушала его сначала невнимательно, перебивала, потом отступила и, кажется, кое-что из сказанного поняла и как-то легко, это даже задело Евгения Ильича, сказала:

– Лучше бы я никогда не выходила замуж…

Она не уговаривала, и, не переставая быть несчастной, смотрела на поступок Евгения Ильича как-то уж очень просто, будто он только и делал, что увольнялся.

«Давно нужно было так поступить, оказывается, и здесь я никому не нужен, только так, по обязанности…»

– Куда девалась… – вслух повторял Евгений Ильич и не договаривал, что же он искал.

В какой-то мере этот вопрос был обращен к жене, но она или делала вид, или так было на самом деле: «Мне безразлично, – говорил ее каждый взгляд и движение, – мне все равно, что нужно моему бывшему мужу». Бросив работу, он как-то сразу отдалился от нее, стал менее понятен – и давно она чувствовала, что не совсем ей повезло с замужеством. А сейчас она была уверена, что он к тому же и не любит ее…

Без любви, она считала, прожить можно, и она привыкла… Но чего он добивается – взрослый, вроде бы умный человек, а поступает иногда как двенадцатилетний… Все хорошо, хорошо и вдруг…

– Может, тебе к врачу сходить? – сказала она. Впервые за весь вечер он посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты что, серьезно?

– Конечно.

– Я здоров.

– Это тебе только кажется. Провериться никогда не мешает.

– Я здоров.

– А я не уверена. Я вызову скорую помощь. – Она стояла как раз у телефона и взялась за трубку.

Он вдруг увидел: ему никогда не убедить ее, она его не послушает. Он только не мог понять: неужели все это серьезно и нет и маленькой доли шутки в том, что она говорит и хочет сделать сейчас? «Нужно не спорить с ней, а заговорить о чем-то другом, – сообразил Евгений Ильич, – и тогда она забудет о звонке…» Он только подумал об этом, желая поступить как можно спокойнее, и сам не заметил, как отобрал у нее трубку, отвернул мембрану, положил себе в карман и сказал:

– Теперь звони.

– Ненормальный, – качала она головой. – Ну, кто так делает? Отдай мне эту… как она называется… как я буду звонить?

Спускаясь с чемоданом по лестнице, Евгений Ильич отметил про себя: «Правильно, что положил в карман мембрану, – теперь не смогу позвонить домой… Куда же я иду? – спросил он у себя и сам же себе ответил; – Как куда, на вокзал».

Голос диктора подстегнул Евгения Ильича.

«Сейчас прибывает или отправляется скорый или пассажирский… Не успею взять билет, так сяду, потом куплю на какой-нибудь станции…»

В вагоне он вспомнил: в какую же сторону идет поезд? Лучше, если на запад. И он был доволен, когда стронулись вагоны, что поезд шел на запад.

Всегда Евгений Ильич садился в вагон с приятным чувством пусть даже и не очень дальней дороги, когда ехал в командировку или в отпуск, а тут приятного чувства не было. Сидел, сидел – и все больше не нравился себе. Он отклонился вправо и увидел себя в узком вагонном зеркале и тут же перестал смотреть, считая, что это неловко, если увидят сидевшие рядом с ним женщины. Но ему не терпелось хорошенько разглядеть себя, потому что он опять остро почувствовал: с его лицом что-то делается…

Поднялся, прошел в тамбур, дождался своей очереди, занял туалет и стал разглядывать себя в зеркале. Сделал несколько гримас… Нос, лоб, щеки, подбородок, губы… особенно губы – очень плотно сжаты, некрасиво. Вот так, теперь даже что-то есть… приятнее самому смотреть… Надо вернуть свое выражение лица, что-то с ним случилось… Но сделалось это не за один год, наверно, разве вернешь сразу… Да-а, неприятно. Но что же будет, если все время сторожить каждый свой шаг?

Он снова посмотрел на себя в зеркале.

– Будь спокойным, – вслух сказал он, – и все пойдет как по маслу. Дело-то все в спокойствии; нет, конечно, не в обычном спокойствии, а в равновесии, а оно у меня теперь есть; не полностью, правда, но постепенно придет. Все зависит от меня, теперь будет, как я захочу… «Только не спеши, Евгений Ильич, – обратился он к себе после небольшого молчания – а то сгоришь, не хватит надолго». – Он потер быстро и сильно ладонями и вслух засмеялся.

В дверь туалета постучали.

Он еще раз причесался, остался недоволен, что слишком приглажены волосы, взъерошил их и снова причесал чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не было заметно, что причесывался, провел ладонью по щекам и подбородку – сегодня можно не бриться, завтра – и вышел уже более довольный собой, стараясь придать своему лицу нерешительное, расслабленное выражение.

Евгений Ильич настолько был занят тем, как он будет выглядеть, что прошел свой вагон, возвращаться не стал, сел, где оказалось свободное место. Но стоило ему задуматься, засмотреться в окно, и он, очнувшись, едва заметно покачивал головой, пытаясь представить; интеллигентно ли, приятно ли его лицо, нет ли в нем того ненужного, грубого, что может оттолкнуть и что так не любил сам Евгений Ильич.

«А только ли во мне дело, если у меня недостаточно того выражения, которое мне так нужно, – оправдывался Евгений Ильич. – Отец у меня самый рядовой человек – счетовод в колхозной конторе, дед и того меньше, едва умел читать, так могу ли я один вывезти такой воз? Не слишком ли беру резко? Так и до полгоры не дотянешь… Надо потише и покрепче взяться, тогда, глядишь, и на саму гору вскарабкаюсь…»

На станции, где Евгений Ильич брал билет, перед тем как сесть в вагон, пнул, чтоб никто не видел, попавший под ногу галечник, развеселился. В вагоне, станции через две, задумался: куда же он едет, что это за путешествие и где оно кончится?

«Постой, постой, а куда я билет взял? До Зеленого городка? А почему именно туда? – Евгений Ильич усмехнулся названию: – Тоже мне, зеленый. Смотреть: ни одного зеленого дерева не увидишь и дома черные… А-а, вспомнил: да там же у меня сокурсник живет! Как уехал по распределению, так его оттуда никакой силой не вытащишь, застрял в дыре и доволен. Может, там действительно лучше, – с сомнением подумал Евгений Ильич, но тут же понял: в Зеленый городок он не поедет, да и нет, если говорить по-доброму, никакого Зеленого городка, только одно название. Сойду на какой-нибудь станции, где никого не знаю. Не хочу я с ним встречаться: еще жаловаться начну, советовать будут… Уж я как-нибудь сам с собой справлюсь…»

Стал ходить по вагону, будто кого-то искал, будто у него дело какое-то, натолкнулся на кого-то из пассажиров, поспешно извинился, подошел к окну. Что это, неужели так всегда видно с поезда: все, что на земле, поделено на квадраты, квадратики, прямоугольники, как будто не настоящее, будто игра какая-то… Или еще в кино так бывает: все похоже, а только можно не переживать – знаешь, что неправда, а все равно идешь, смотришь… Ну вот же они, сосны, березы, – продолжал смотреть в окно Евгений Ильич, – зеленая трава, колодец с крышей – самые настоящие, а похожи на декорации…

На следующей станции не спеша вышел из вагона. Удивился и обрадовался, что вышел не просто так, а с чемоданом – можно не заскакивать в вагон.

Дождался поезда с запада.

Ни на кого не глядя, вошел в вагон, остановился у окна и так стоял, не выпуская из рук чемодана. Мелькает все в глазах, ни на чем нельзя остановиться.

«Отойду от окна, сяду, спокойно подумаю. Надо прийти к чему-то одному, надо все по порядку, а то у меня ничего целого… Надо все наметить, расчертить и действовать по плану… Так это похоже на те квадраты и прямоугольники из окна вагона, разве я смогу жить по ним, снова воспротивлюсь и опять ни к чему не приду. Не надо мне рамок, я только что убежал он них!..»

«Кто убежал, ты? – представился Евгению Ильичу голос Сивцова. – Ха-ха-ха – убежал! Далеко не убежишь, кончатся деньги, и придешь, будем снова сидеть рядом!»

А ведь я, в частности, и от него хотел убежать, ведь он мне противен, а я даже не могу поговорить с ним, – он рад, когда я обращу на него внимание… Почему он так неважно одет? Иной раз придет на работу изжеванный, волосы топорщатся, а сидит с таким видом, будто всем остальным снисхождение делает. Чувствуется, кулаки крепкие, как будто он тут для драки. А что я о нем знаю, что так отношусь к нему? И работать вместе стали недавно, что мне известно? Все равно я не люблю его, это будет выскочка, это сейчас он улыбается, в гости зовет…

Так почему недружелюбно смотрят на меня, особенно раньше смотрели? Только ли из хорошего чувства, что я, могущий достигнуть многого, ничего не достиг? Неужели их раздражает, что задаром ношу в себе неограниченные возможности и не пускаю их в дело? Но отчего я не стараюсь? Что меня сдерживает? Понимаю: я не хочу приспосабливаться, не хочу жить в мире с теми, кого ненавижу. Но разве я ненавижу кого-нибудь? Через пять минут я готов простить… Разве есть во мне твердость, которая так необходима? По-моему, нет во мне никаких сильных чувств, одно жалкое стремление быть хорошим в самом себе, постоянная забота, как я выгляжу, какой у меня цвет лица, выражение, да как я одет, да что обо мне подумают, и таких мелких вопросов набирается тысяча, – как можно их преодолеть, добиться чего-нибудь?! Чего это я заволновался, – одернул себя Евгений Ильич, – что, собственно, случилось: я жив, здоров. Так, Евгений Ильич, не пойдет, нервы, нервы… А что нервы, разве у меня были когда-нибудь плохие нервы? Я всегда сдержан, ни на кого не кричу, умею выслушать, веду себя вполне прилично, вот только что делать дальше, не знаю, – так и это все определится, приду же я к чему-нибудь? Только надо хорошенько разобраться – что к чему, а не так, как я, – раз, два, все бросил, а что мне это даст, кроме новых неудовольствий со стороны других? Опять, скажут, выкрутасы, до этого хоть не увольнялся, а тут еще уволился…»

Появились огни в городе, когда Евгений Ильич вернулся.

Домой он не собирался идти – уехал ведь все-таки… «Надо хоть с женой не встречаться, а в общем-то, ничего страшного, скажу – никуда не уезжал. Домой звонить не буду, да как раз и не позвонишь… Что же я теперь?.. Куда я себя дену?.. Пойду к Сивцову, адрес у меня есть. Даже интересно; хоть посмотрю, как живет, звал же меня! А ведь Сивцов чем-то похож с Зимовым, что-то их объединяет…

Внешне они нисколько не похожи, разве что нос у них одинаковый, и у того и у другого большой нос…»

Евгений Ильич, сойдя с автобуса, поглядел по сторонам и остался доволен: много каменных домов, Ангара рядом, около деревянных, как правило, старых и двухэтажных, под окнами и вдоль тротуаров тополя, яблоня, акация…

Во дворе, напротив филармонии, Евгений Ильич увидел одноэтажный, осевший на передний угол домик с выкрашенной коричневой дверью, на которой прибит большой, из фанеры, почтовый ящик. В глубине двора стоял еще похожий домик, одна стена у него была из кирпича, и сразу никак нельзя было предположить, что там живут люди. Пахло помоями, известью, отсыревшим от непрестанных дождей кирпичом, которым была уложена дорожка. Через прикрытый ставень виден был свет, Евгений Ильич постучал, но даже после стука не перестал думать о том, что еще не поздно взять и завернуть за угол, двери откроют, посмотрят – никого нет – и закроют. Но никто не открывал, и Евгений Ильич постучал вторично. Раздались шаги, на пороге, сгибаясь под низкой дверной рамой, разлохмаченный, как будто все волосы поднимал ветер, появился Сивцов. В правом ближнем углу тускло горела зачем-то выкрашенная в красный цвет маленькая электрическая лампочка, и лицо Сивцова было от этого красным и грозным. Сивцов продолжал стоять согнувшись, не переступая порога, затем отступил к двери, ведущей в комнату, цвет его лица переменился – дверь в комнату была полуоткрыта, и Сивцов попадал теперь под лучи лампы дневного света. Он, как показалось Евгению Ильичу, насмешливо, без особого удивления отметил появление своего бывшего начальника, запанибрата поздоровался, сильно сжав руку, и задержал ее дольше, чем полагалось.

В маленьком квадратном коридорчике все было заставлено и загорожено, и Евгений Ильич делал шаги осторожно, боясь споткнуться или что-нибудь опрокинуть.

– Здесь я живу один, – поспешил сообщить Сивцов, как бы одновременно извиняясь за хлам в коридорчике, – а хозяйка в соседнем доме. Это все не мое. И вот там еще маленькая комнатка, – показывал Сивцов, отодвигая и закидывая на торчавший в стене гвоздь грязную дешевую штору. – Там я сплю.

Евгений Ильич сел на старый плетеный стул, глянул на низкий потолок, на изогнутые стены в потеках от дождя и осторожно носом втянул в себя воздух.

– Чем это у тебя – газом пахнет?

– Газом, – подтвердил Сивцов.

– Да-а, квартирка…

– Где ж я возьму лучше. Никто холостому не даст.

– Одному и тут жить можно, – стараясь придать своему голосу бодрый тон, сказал Евгений Ильич, содрогаясь при одной мысли, что ему снова пришлось бы оказаться в своей первой квартире или в этой, у Сивцова. – У тебя можно остаться? Что-то домой идти не хочется.

– Оставайся. Будешь спать на моей кровати. А я здесь, на диванчике.

– Так не пойдет, – запротестовал Евгений Ильич. – Диван – мой, – хотя тут же согласился про себя, что можно спать и на кровати.

«Кажется, зря я на него нападал, вроде от чистого сердца предлагает…»

– Побудь, я сейчас приду, – сказал Сивцов.

Оставшись один, Евгений Ильич еще раз уже не так придирчиво оглядел обе комнатки, согнулся над книгами, лежавшими прямо так, на полу. Сивцов не очень увлекался художественной литературой, больше было книг по истории государств, философии, религии, о жизни выдающихся личностей.

Евгений Ильич ушел на старое место, где сидел, и как-то по-другому взглянул на вошедшего через минуту Сивцова. Тот принес большую бутылку белого портвейна и несколько бутербродов с колбасой и сыром.

«Да-а, закусочка, – поморщился Евгений Ильич. – А у меня дома банки с малосольными огурцами… Рыжики… Маслята маринованные…»

Евгений Ильич не выдержал и сказал, какая у него закуска дома.

– И у меня когда-нибудь будет, – ответил Сивцов. «Ни черта у тебя не будет», – хотел сказать Евгений Ильич. Ему показалось, что Сивцов доволен, что Евгений Ильич теперь – нигде.

– Я не пью, – сказал он, когда Сивцов разлил вино в граненые, меньше обычных, стаканы.

Не успели ни о чем поговорить, Евгений Ильич поднялся и сказал:

– Спать хочу.

Прошел в другую комнату, не раздеваясь, лег на кровать и через какое-то время – знал, что еще не заснул, – увидел себя уже не первый раз мертвым. Лежал он как будто бы живой в том же костюме, в котором лежал сейчас на кровати, в тех же ботинках, только не в клетчатой, а в белой рубахе. («А хорошо, что в белой, в белой я всегда лучше выгляжу…»)

Собрались люди, никто не плачет, не удивляется, что Евгений Ильич умер, считают: раз так случилось, значит, случилось… Плачет одна жена, вскрикивает, падает около Евгения Ильича и зачем-то просит прощения…

«Как будто что-нибудь изменится… Не воскресну же я, хоть и прощу», – и Евгений Ильич только не может понять: искренно она убивается или так, для виду. – Конечно, для виду, – решает Евгений Ильич. И вот теперь он умер. Хорошо, если не на самом деле… а если умер совсем, тогда что?

Евгений Ильич начинает понимать, что не очень-то он досадил, что умер: все, кто стоял около него, стали значительнее после его смерти, а Евгений Ильич на их глазах делался меньше и меньше…

Вспоминать будут редко, и то в связи с каким-нибудь анекдотом. Посмеются, кто-нибудь для приличия скажет, растягивая, примерно следующее: «Да-а… не верится, что Евгений Ильич умер…»

И сколько Евгений Ильич ни умирал вот так, для себя только, каждый раз приходил к одному: смерть не давала того, что хотелось, настолько печально не было, даже если кто-то плакал, скорее, было неприятно: Евгений Ильич оказывался как бы виноват, что вот другие не умерли, а он – умер. Самое же неприятное было то, что он видел себя мертвым не тогда, когда хотел, а это находило на него помимо воли, когда он и не думал, вся эта картина смерти подкрадывалась незаметно, сама собой, и Евгений Ильич только добавлял каждый раз какие-нибудь новые небольшие подробности.

«Что-то неладно со здоровьем, – подумал он, садясь на кровать, – иначе откуда быть снам, да если бы снам, а то что-то происходит; стоит прилечь, закрыть глаза – и сразу же видишь все, что хочешь…»

Сивцов сидел, склонившись над столом, около дешевенького оранжевого абажура и что-то читал. Евгений Ильич раза три недовольно посмотрел на него. «Вот тоже личность, как будто и не слышит, что я поднялся…»

– Сивцов, – громче, чем нужно, позвал Евгений Ильич. Сивцов оглянулся, не спеша отодвинул книгу.

– Сколько времени? – спросил Евгений Ильич и тут же догадался, взглянул на свои часы, о которых совсем забыл. – Так это еще столько до утра?! Что-то не пойму, спал я или не спал, а сон опять видел. Один и тот же сон: четвертый или пятый раз хороню себя!

– Бывает, – засмеялся Сивцов.

– Что бывает? – Евгений Ильич искоса внимательно посмотрел на Сивцова.

– Ну, приснится чепуха. Ты ведь живой!

– Сам знаю, что живой. Я не об этом… Я вот хочу спросить тебя… не кажусь ли я… ну… хотя бы немного… странным человеком?

– Да нет.

– Ты не спеши с ответом, в поступках моих со стороны не замечалось ничего такого… как бы тебе сказать… бывал я иногда непохож на других, что ли?

– Не замечал.

– Ну, хотя бы самую малость?

– То есть как? Каждый чем-то отличается от другого… А в общем, все похожи.

– Значит, я кажусь вполне нормальным человеком?

– Ну, Евгений Ильич…

– Вот-вот, говорю же я иногда… глупость какую-нибудь?

– Все иногда говорят глупости, ничего страшного.

– Ты меня не успокаивай, мне нужно знать, мне кажется, что я кажусь нередко смешным там, где я поступаю вполне серьезно. Отчего это? Я же чувствую.

– Просто ты, Евгений Ильич, мнительный человек.

– Значит, я похож на других?

– Человек как человек… А что еще?

– Не верю я тебе.

– Евгений Ильич, буду откровенным, замечал я за тобой одну странность.

– Какую?

– Ты бываешь слишком искренним человеком. Так, Евгений Ильич, жить нельзя.

– Что значит «так» и что значит «нельзя»?

– Я хочу сказать, что некоторое твое откровение не нужно и даже вредно.

– Почему ты не хочешь быть искренним? – поворачивал разговор Евгений Ильич.

– Искренним можно быть только с очень близкими людьми.

– А если и с ними не получается?

– Получится с другими.

– Да как же получится, если ты с новым человеком заранее не откровенен?

– Должен оказаться такой, с которым мне захочется быть откровенным.

– Так всю жизнь прождешь.

– Прожду.

– Ты не будешь ждать: ты же расчетливый человек.

– А ты, Евгений Ильич, не такой уж и доверчивый, – засмеялся Сивцов. – Да, я хочу быть расчетливым. И знаешь, почему? Я не такой везучий, как ты. У тебя как-то все само собой выходит, стоит лишь захотеть. А мне нужно изо всех сил…

– Что-то не понимаю, – притворился Евгений Ильич, хотя отлично понял, что хотел сказать Сивцов. Только Евгений Ильич стеснялся говорить вслух. Он-то в своей исключительности, что ли, был уверен, а сомневался, когда слишком уж не везло. Но даже и тогда Евгений Ильич не заглушал полностью этого чувства. Он уже меньше верил, что оно прорвется во всю силу, потому что было упущено время и того не сделаешь, хоть караул кричи. Был уверен, что призван совершить что-то особенное, ему так часто казалось и тогда, в детстве, но когда-то он свернул не на ту дорогу, зашел, кажется, слишком далеко и выйти, как заблудившемуся в лесу человеку, нет возможности; куда ни пойдешь, везде одинаково…

Не дожидаясь, что ответит Сивцов, Евгений Ильич, довольный своим мысленным ответом, махнул рукой: это разговор бесконечный! Хотел уйти в другую комнату и заставить себя уснуть, но Сивцов вдруг спросил:

– Евгений Ильич, а когда ты вернешься?

– Куда?

– На работу. Мы ждем.

– Как это – «мы ждем»? Да я еще сам не знаю, вернусь ли?

– А мы – знаем.

– Не могли же вы заглянуть сюда и сюда? – Евгений Ильич сначала ткнул себя пальцем в голову, потом – в левую сторону груди.

– Заглянули, – нисколько не сомневаясь, ответил Сивцов и, сдержанно улыбаясь, смотрел на Евгения Ильича.

– И что увидели?

– Все. Решительно все. Как ты поступишь сегодня, завтра, послезавтра…

Евгений Ильич сердито дважды прошел от стола до кровати и, глядя поверх головы Сивцова, колотя себя в груди сначала кулаком, потом ладонью, повышая голос, сказал:

– Кто и по какому праву может заглядывать ко мне «сюда» и «сюда». Я этого не хочу. Не же-ла-ю!

– А повод даете.

– Какой?

– Своим поведением.

– Тогда что же получается – за мной следят, что ли?

– Ну, зачем, – улыбнулся Сивцов. – Обычное человеческое участие. А как же иначе?

– Значит, меня ждут?

– Ждут.

– Все?

– Все.

– Я бы вернулся. А теперь вот ты вмешался, и я не хочу.

– Евгений Ильич, а приказа о твоем увольнении пока нет.

– Мне-то что.

– Как что? Можно вернуться.

– Все считают мой уход несерьезным?

– Конечно.

– Что же получается, серьезный человек несерьезно уволился? Это как объяснить?

– Не подумал.

– А если что-нибудь другое?

– Хоть бы и другое. Будешь же ты где-нибудь работать, так почему бы не там, где привыкли, где тебя знают.

– Я ведь еще из дому ушел. Что же мне теперь – вернуться?

– Когда ушел?

– Сегодня.

– Вернись, как будто ничего не было.

– Я что ж, ни с того ни с сего из дому ушел, работу бросил? Затмение нашло, что ли?

– Бывает и затмение.

– Очень интересно. Может, на меня просветление нашло?

– Что же это за просветление, если тебе от него вред. Да и не только тебе – всем.

Евгений Ильич долго молчал, покачиваясь над столом, смотрел на Сивцова.

– Евгений Ильич, лицо у тебя побледнело.

– Знаю…

– Да нет, вот сейчас изменилось. Ты не болен?

– Нет.

– А сердце?

– Работает как часы.

Евгений Ильич, не глядя, почувствовал, как у него подрагивают пальцы, и чтобы этого не увидел Сивцов, положил руки на колени и холодно, как о чем-то постороннем, подумал: «У меня руки никогда не дрожали…».

– Евгений Ильич, спать. Третий час.

– Спи, если хочешь. Я и днем высплюсь, я теперь человек свободный.

– Ложись-ка, Евгений Ильич. А завтра возвращайся домой.

– Ты считаешь, мне нужно вернуться?

– Конечно.

– Так будет лучше?

– Ну а тебе-то самому что кажется?

– Мне как будто бы все равно…

– Да что у тебя случилось дома? Поругались?

– Вроде бы нет. Так, пустяки.

– Ну и возвращайся! Спать будешь?

– Я посижу, Сивцов, в чем тут дело: ты мне добра хочешь, а я тебя все-таки не люблю. Ведь ты мне на самое сердце наступаешь…

– Евгений Ильич, ну что ты… как ребенок, ей-богу. Мы станем друзьями, вот увидишь!

– Никогда, – тихо проговорил Евгений Ильич и дальше заговорил громко, бледнея все больше: – Это ты убил мою мечту. Не в полном смысле ты, но такие, как ты.

– Евгений Ильич, не хочу я с тобой скандалить, да и время позднее. Утром ты захочешь, чтобы этого разговора не было, сам будешь утверждать, что нам приснилось обоим. Да это ты лучше меня знаешь. Я вижу, хорошая жизнь тебе надоела.

– Значит, я хотел бежать от хорошей жизни?

– Вполне возможно.

– Во всей этой истории я выгляжу очень смешным?

– Нет, не очень. И я мог попасть в похожую историю.

– Интересно, как бы ты себя повел.

– Может быть, так же.

– Как я, что ли?

– Ну, с некоторой разницей.

– С какой?

– Пока не знаю.

– Почему обо мне наперед знаешь?

– Ты лучше меня.

– И потому – хуже? Сивцов, почему ты так спокоен? Можно подумать, что тебе трижды нагадала цыганка, ты ей поверил, и теперь ничто и никогда не может тебя поколебать. Хорошая тебе попалась цыганка…

– Понимаешь, Евгений Ильич… ты этажом выше, тебе и покуражиться можно… Но дело тут не только во мне или в тебе – каждый, какой бы он пост ни занимал, пусть даже самый маленький, должен все делать с полной ответственностью. У меня, может, тоже бывает плохое настроение, но я не хочу показывать его другим.

Сивцов говорил, Евгений Ильич слушал, разглядывал стены, потолок и предметы в квартире.

– От чего это след на стене, что здесь было? – спросил Евгений Ильич.

– Портрет висел. Какой-то военный… Как я поселился, старуха унесла портрет к себе.

– А до тебя жили здесь квартиранты?

– Жили.

– Почему она сняла портрет, когда ты пришел?

– Мало ли что пришло ей в голову.

– И все-таки совпадение это или нет? Связано тут что-нибудь с тобой? Ты считаешь, не связано?

– Евгений Ильич, я понимаю, о чем ты подумал, а все-таки скажу: ты прав для себя, а я – больше: я – для всех.

– А для тебя кто?

– Все.

– Эти «все» даже не знают о твоем существовании. Ты для них нуль. Ты хочешь быть нулем? – нет, никто не хочет быть нулем, каждый хочет стать богом. Что же тогда получается: боги повелевают богами? Что это, по-твоему, как не война богов?

Сивцов иронически взглянул на Евгения Ильича и, считая, что это уже конец разговора, вяло сказал:

– Богов нет, есть только люди. Я тоже когда-то думал, что я – бог, но очень быстро передумал.

– А-а, значит, и тебе казалось? Только я тоже знаю, что ты не бог, но, признайся, хотел бы затесаться в боги? Потихоньку, без шума. Ничего нет, нет… и вдруг Сивцов – бог! Ты бы меня сжег в секунду!

Сивцов с улыбкой смотрел на Евгения Ильича: мол, говори, говори, я слушаю…

– Ты подлец, Сивцов!

Сивцов отклонился от стола на спинку плетеного кресла и со спины и с боков стал похож на рыцаря, защищенного панцирной сеткой.

– Я не обижаюсь, – ответил он. – Если бы я знал, что ты говоришь серьезно, тогда…

– Все до одного слова серьезно.

– Я не верю.

– Конечно, ты не признаешься. Тебе это не нужно.

– Но ты же знаешь, что я не подлец. – Лицо Сивцова еще улыбалось.

– Я твердо знаю, что ты подлец, нисколько в этом не сомневаюсь. Может, теперь ты обидишься на меня?

– Немного подожду. Мне важно выяснить, где и когда я подлец. Я не отрицаю: могло быть, но только, смотря как понимать. Не всегда подлость – подлость.

– Всегда, – выпалил Евгений Ильич, как школьник, хорошо выучивший урок.

– О не-ет, – многозначительно произнес Сивцов.

– Дело не в конкретном случае – ты, Сивцов, пространный подлец. Тебя поймать почти невозможно. Ты – оборотень! Так вот, я тебя задушу, я расправлюсь с тобой, я буду тебе и судья, и защитник!

С искаженным лицом, хрипя какие-то непонятные слова, Евгений Ильич медленно стал подходить к Сивцову. Тот с изумлением и восторгом смотрел на своего бывшего начальника и не собирался ни бежать, ни как-нибудь защищаться.

«Он меня не боится… Я ему не страшен…»

Евгений Ильич крикнул что-то по-дикарски и закатился истерическим смехом.

– Евгений Ильич, что с вами, остановитесь…

Красный, со слезами на глазах, Евгений Ильич, пошатываясь, сел за стол.

– Я ведь умею искусственно смеяться. В детстве научился… Посмотри, как я буду смеяться!

Сначала смех Евгения Ильича был прерывистый и как будто театральный, но скоро его уже нельзя было отличить от естественного.

– Ну как? – спросил Евгений Ильич. – Нет, похоже на настоящий смех?

– Я бы так не смог.

– Сразу и не сможешь. Этому надо учиться…

Сивцов смотрел на Евгения Ильича с завистью:

– Да вы, Евгений Ильич, прекрасно играете! У вас талант! Я всегда чувствовал в вас что-то такое…

Утром, чтобы не разбудить Евгения Ильича, Сивцов неслышно собирался на работу: осторожно ходил по комнате, старался не наступать на скрипевшие половицы. Так же неслышно Сивцов хотел уйти, в это время Евгений Ильич, одетый, вышел из своей комнатки.

– Спали бы, Евгений Ильич, еще только полседьмого. Я что, разбудил?

– Да нет, сам проснулся. Я же всегда в это время просыпаюсь. Едем вместе: ты на работу, а я – домой.

И, странное дело, шли до остановки, ехали в автобусе, и все было так, будто не было у них никакого разговора. Евгению Ильичу было стыдно, что слишком уж он разоткровенничался, – через край хватил. «В другой раз умнее буду…». Сивцов сошел раньше.

«Да что у меня, склероз, что ли?! – засмеялся над собой Евгений Ильич, когда увидел, что все люди выходят из автобуса. – Наваждение: ехал домой, а приехал на вокзал!».

Евгений Ильич вышел из автобуса и, зная, что дома телефон не работает, решил все-таки позвонить домой, просто так, позвонить и не дозвониться.

Поставил чемодан около телефонной будки, плотно закрыл за собой дверцу, опустил двухкопеечную монету, набрал свой номер. Автомат сработал, на том конце провода кто-то ответил голосом его жены.

«Я ошибся номером и потому мне ответили… Но голос… точно такой же голос…»

Евгений Ильич не удержался и сказал:

– У вас такой же голос, как у моей жены.

– Да? Очень приятно. А у вас голос моего мужа. Как вам это нравится?

– Так, может быть, вы моя жена, а я ваш муж?

– Ну что вы, мой муж уехал.

– Куда?

– Не знаю.

– Он разве не сказал?

– Представьте, не сказал.

– Так не бывает.

– Вы плохо знаете моего мужа: он может уехать и не сказать, куда.

– Это ты? – спросил Евгений Ильич, считая, что он говорит с женой.

– Нет.

– А кто? Как вас зовут?

– Зачем вам мое имя…

– Имя говорит о многом.

– Ну что вы, имя – пустой звук.

– Вы так считаете?

– Да-а…

– А вы никогда не думали, что от имени, от того, как назвали в детстве, может зависеть судьба человека?

– Все зависит от самого человека. А потом… имя можно сменить, это легко делается.

– Легко?

– Конечно.

– Вы все упрощаете. – И Евгений Ильич услышал короткие гудки.

«Если телефон исправлен, если это говорила жена, то почему она не сказала, как ее зовут, – я же спрашивал? Если она знает, что это я, почему говорит как с незнакомым? Может, я не с ней говорил, а с кем-то другим? А если она так быстро исправила телефон, то зачем? Чтобы я смог позвонить? Или только для дела?..»

Две остановки – от вокзала до планетария – он почти всегда ездил на трамвае или в автобусе, а тут не заметил, как очутился перед мостом.

«И через мост пройдусь, редко хожу… Здесь и воздух чище, и народу меньше, не надо толкаться, и нервы приведу в порядок, пока иду домой».

Он шел по длинному мосту с чугунными перилами и смотрел только на решетки. Удивился, что ни разу до этого как-то не обращал внимания, что перила состоят из отдельных маленьких решеток, что они скреплены, и если смотреть на каждую из них, то решетки даже не только просты, а примитивны, того впечатления от перил и моста, которое возникало раньше, не было, огромный мост потускнел… Евгений Ильич представил, как строили мост по частям, как что-то не ладилось, и уж в последнюю очередь ставили решетки, так, чтоб не было заметно, что они держатся одна за другую, будто одна длинная решетка, пока не кончится мост… Евгений Ильич насилу оторвал взгляд от решеток и стал изучать прохожих – пошел медленнее, чтобы видели, что он прогуливается и ему некуда спешить.

Навстречу, по другой стороне моста, шла молоденькая девчонка, лицом хорошая, зачем-то губы накрасила…

Евгений Ильич оглянулся, когда она прошла, и она тоже оглянулась, пошла тише. Не представляя, зачем он это делает, поставил чемодан, облокотился о перила и стал смотреть ей вслед. Она почувствовала его взгляд, отошла к перилам и стала смотреть вниз, где далеко была вода, не спеша отвернулась от перил и внимательно разглядывала наблюдавшего за ней Евгения Ильича. Ему стало неловко, что она так бесцеремонно разглядывает его, и он хотел взяться за чемодан и идти, но что-то удержало его, и он объяснил себе: «Постою посмотрю, да и нельзя иначе: я остановился, и она, а вдруг это из-за меня, а я побегу, нехорошо выйдет. Нет, сделаю безразличное лицо, будто я стою не из-за нее. И она, скорее всего, по какой-то другой причине не идет: ждет кого-нибудь или так стоит». Евгению Ильичу показалось, вот сейчас, смущенно улыбаясь, она пойдет к нему через дорогу, и он крикнет ей: «Осторожней! Пусть машина пройдет!» И этот крик не обидит ее, потому что Евгений Ильич очень хорошо будет смотреть и так же, как она, чуть-чуть улыбаться, и первый спросит что-нибудь, чтобы ей легче было спросить у него, если ей нужно…

Они все так же продолжали стоять.

Евгений Ильич уже лучше видел ее лицо, замечал ее малейшее движение, как она смотрела, чуть не пошел через дорогу, забыв про машины, сказать ей хоть что-нибудь.

«А в самом деле, что плохого, если я подойду первый… – Но сдвинуться с места он не мог. – А-а, знаю, почему не решаюсь: боюсь, что подумает обо мне, как о других, да еще ответит, как не ожидаешь…»

Позади Евгений Ильич услышал свободный неприятный смех, громкие самоуверенные слова, оглянулся, подходили два парня, один из них размахивал транзистором, из которого доносились прерывающиеся звуки мелодии. «Что-то из Листа, – попытался уловить Евгений Ильич, – но что же…» Евгений Ильич с раздражением посмотрел на парней, когда они поравнялись, таким же взглядом проводил их и взялся за чемодан: «Надо идти, чего я стою…»

Перешел мост, оглянулся: девчонка оставалась все на том же месте и смотрела в его сторону…

«Что-то непохоже, что она ждет кого-то, скорее, ей просто некуда идти…»

Он постоял немного, преодолев стыд, поднял руку и долго держал, прощаясь…

Минут через двадцать Евгений Ильич был дома. Жена не удивилась, что он пришел, смотрела на него так, будто он никуда не уходил.

– Послушай, – миролюбиво произнес он, – полчаса назад я с тобой не говорил по телефону?

Жена с недоумением посмотрела на него: ну вот, опять начинается!

– Значит, я говорил с кем-то другим, – поспешил успокоить ее Евгений Ильич. Достал из кармана мембрану, исправил телефон. Что-то хотел сказать жене (что-нибудь повеселее), но она уже взялась за ручку двери:

– Я опаздываю на работу, потом поговорим.

Она послала ему воздушный поцелуй и ушла. Дверь громко хлопнула.

Через три дня Евгений Ильич вышел на работу. Бумаги так же лежали на столе, но это уже были частью новые бумаги, новая переписка, аккуратно оформленная Сивцовым. И все было сделано и лежало на столе в точности так же, как это делал и складывал в привычном порядке сам Евгений Ильич. Никто над ним не подсмеивался, ни о чем не спрашивал. Проставили ему рабочие дни. Евгений Ильич ждал вызова начальника, но тот не вызывал.

«Уж лучше, – думал Евгений Ильич, – чтобы меня отругали, это бы я легче вынес…»

Ему хотелось, чтобы этих трех дней не было, все это трехдневное поведение показалось ему детской игрой, которую ему простили взрослые…