Тогда я учился на третьем курсе университета и жил на одну стипендию. Летом зарабатывал, где придется, двести-триста рублей и покупал себе самое необходимое: недорогой импортный костюм, рублей за десять-двенадцать ботинки, а в основном все уходило на книги, которые еще можно было купить в любом киоске. Днями просиживал в учебной библиотеке – бывшем губернаторском доме с колоннами, заходил в студенческую столовую пообедать или поужинать, смотрел новые фильмы, бывал в театре, когда шло что-нибудь из классики… В любую погоду находил час или два и бродил по Вузовской набережной, где всегда свежо, чисто, мало огней и шел спать в общежитие, расположенное в церкви на берегу Ангары. Это было, наверно, единственное общежитие, в котором двери на ночь никогда не закрывались. Проснувшись, мы иногда обнаруживали в своей комнате спящим на полу какого-нибудь бродягу. Давали страждущему денег на похмелье и уходили на лекции. Внизу пахло жареной морской рыбой, капустой, из умывальника несло стираным бельем, и уже с утра из коридора слышались печальные песни Есенина. Сразу после стипендии я позволял себе роскошь: шел обедать в городскую столовую, углом на которую выходило старинное здание художественного училища.

В ноябре, после снега, я зашел сюда и сразу же почувствовал: в столовой что-то изменилось…

В первое мгновение, когда я увидел ее, то, нисколько не сомневаясь, подумал: «Она никогда не обратит на меня серьезного внимания…»

Чуть ли не каждый из мужчин, кто был впереди меня, старался что-нибудь сказать ей или как-то по-особенному смотрел на нее… Я хотел поступить так же, но страх, что отрежу путь к ней таким быстрым и легким знакомством, остановил меня, и я только едва заметно поприветствовал ее. Взял обед подороже, выбрал столик в самом углу, но сел так, чтобы видеть ее. По-моему, она ни разу не взглянула в мою сторону, но это как раз больше всего меня устраивало: чем дольше она не увидит меня, тем скорее я с ней познакомлюсь…

Надеясь, что она, может быть, нечаянно взглянет, я старался прикончить обед побыстрее, будто очень тороплюсь и мне некогда разглядывать по сторонам. Так же быстро прошел я между столиками и, рассчитываясь с кассиром, оглянулся: она не очень ловко подавала первое, стараясь не разлить полную тарелку.

Я ушел, зная, что теперь буду ходить в эту столовую, пока у меня останется в кармане хоть один рубль.

Через полмесяца она здоровалась со мной так, будто мы хорошо знакомы.

Как-то раз она вышла в зал что-то сказать полной, круглой, как мячик, девчонке, убиравшей посуду. Говорила негромко, наклонившись к уху, но та слушала без всякого интереса и так же безразлично начала стирать со стола, но вдруг резко обернулась, покраснела в одну секунду.

– Саша, ты скажи ей, я больше не могу…

Теперь я знал, как ее зовут. Это было моим маленьким достижением в том смысле, что не нужно изо всех сил казаться остроумным, непременно угадать чуть не всю ее жизнь, одним словом – удивить, поразить, заставить смеяться… Я сразу же обратился к ней по имени.

– Саша, можно вас спросить?

Она подошла к столику.

Гудение голосов, звон тарелок и ложек смолкли, все стали смотреть в нашу сторону.

Я подвинулся к ней вместе со стулом. Мое колено почти касалось низа ее белого передника. В моей голове промелькнуло: «Вот моя жена!..»

– Саша, мне очень нужно поговорить с вами… Как это сделать?

– Не знаю, вы же часто к нам ходите… – И, чему-то улыбнувшись, ушла.

Она уже работала проворнее, без той скованности, которая была в первые дни. Ее взгляд, брошенный в зал, принадлежал не мне, а всему залу.

Была у меня мысль спрятаться где-нибудь поблизости от столовой и посмотреть, не встречает ли ее кто-нибудь вечером?

Но тут же я решил: если у нее есть кто-то, то лучше, если я не буду знать об этом.

Несколько дней жил невыносимо: кончились деньги, и я не мог ходить в столовую, чтобы хоть мельком видеть Сашу. Однажды я встретил ее в кинотеатре «Гигант» с молодым человеком. Саша была немаленького роста, а он на голову выше нее, с таким же румянцем, как у Саши, лет на пять моложе меня. Он даже мне понравился. Я поздоровался с Сашей. Она ответила, и он тоже слегка кивнул мне. Я извинился перед ним, попросил Сашу отойти со мной в сторону.

– Кто это?

– Мой брат. Его берут в армию.

– Он нисколько не похож на тебя.

– Хочешь, я вас познакомлю?

Мне казалось, что она издевается надо мной. Я еще на что-то надеялся и сдержанно проговорил:

– Как-нибудь в другой раз…

Она пристально посмотрела на меня и не очень быстро ушла к нему.

Я был уверен, что у нее нет ни сестер, ни братьев, – такая красивая девушка может вырасти в семье только одна.

Не теряя времени, я устроился на работу в кочегарку. Дежурил в ночь через каждые двое суток.

«Скоро у меня появятся деньги, – размышлял я, – приглашу Сашу в ресторан или в театр… А если у нее близко день рождения, подарю что-нибудь…»

Перед Новым годом я пригласил ее в нашу студенческую компанию.

– Никак не смогу, – сказала она, – хочу домой съездить. Уже дала телеграмму.

– Далеко?

– В Москву. Там побоялась в институт поступать, приехала сюда. Не прошла по конкурсу: одного балла не хватило!

– Медицинский?

Саша удивилась:

– Откуда ты знаешь мое имя, про институт?.. Ты не баптист?

– Нет еще, – отшутился я.

– А я подумала… Голос у тебя точь-в-точь как у него! Ко мне баптист, а может, иеговист в поезде, перед Иркутском, подсел и все на какую-то святую жизнь подговаривал… Ты тоже какой-то непонятный…

Я был на седьмом небе: Саша, оказывается, замечала меня!

– Очень уж ты внимательно приглядываешься к людям, – сказала она.

– Это разве плохо? Она пожала плечами.

– Саша, ты могла бы сегодня вечером вычеркнуть из своей жизни два часа?

Она взглянула веселее:

– Не понимаю…

– Пойдем где-нибудь поужинаем? О Москве расскажешь, я там еще ни разу не был.

Лицо ее посерьезнело.

– Завтра лететь, а ничего не готово…

Мне вдруг показалось, что я все время опаздываю или не то говорю.

– Значит, встретимся в Новом году? – не очень-то весело проговорил я.

– Через неделю я уже здесь буду, – уверенно сказала она и о чем-то задумалась.

Странно было видеть ее задумчивой – она всегда была жизнерадостной, стремительной, ожидающей чего-то необычного! Я не сомневался, что все самое прекрасное и необычное предназначено для нее, и что все непременно сбудется!

– Ты из Москвы не захочешь вернуться, – уж и вовсе тоскливо сказал я.

– Да ну, – пятого приходи.

Она перебежала через дорогу и, ни разу не оглянувшись, скрылась в дверях столовой. С каким бы восторгом я проводил ее на самолет, но она даже не заикнулась об этом.

Второго января я бродил по городу и не мог понять, что буду делать оставшиеся два дня, пока прилетит Саша. Вдруг вижу: навстречу мне, по другой стороне большой улицы, Саша идет и говорит с какой-то девушкой… Я постарался пройти скорее и остановился, не зная, как поступить. Догнать, сказать что-нибудь резкое и никогда больше не видеть ее!.. Я повернулся, быстро пошел за ними, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Навстречу попадались веселые лица, слышались громкие возгласы, смех, музыка… «Саша осталась в городе, у нее кто-то есть, я – погиб!»

Не помню, как очутился на набережной, как сбежал по каменной лестнице и шел вдоль Ангары, холодно катившей дымящиеся волны. От плотины вдоль берега двигалась к мосту моторная лодка. Я стал следить за ней, завидуя тому, кто сейчас в лодке, успокоился, и, поднимаясь по заледенелым ступеням к Парижскому саду, вдруг подумал: «С чего это я взял, что видел Сашу, я – ошибся, Саша сейчас в Москве…»

Вечером пришел в общежитие и завалился спать.

«Хорошо бы поскорее уснуть и проснуться через два дня, когда приедет Саша…»

Утром пошел не на лекции, а в столовую.

Саши не было.

Я не стал ничего брать на завтрак, спросил в раздаточной:

– Где Саша?

– Завтра должна быть, – ответила худенькая женщина, продолжая работать черпаком и подавать тарелки короткими и точными движениями. Я, помню, удивился: работает в столовой – и такая худенькая.

– Мне нужно видеть Сашу Лескову, – повторил я.

– Приедет – увидишь, – с неожиданной для ее худобы нежностью ответила она.

А если не приедет, думал я, одеваясь перед зеркалом, что я тогда сделаю? Найду ее адрес, дам телеграмму, будто что-нибудь случилось в столовой, и Сашино присутствие крайне необходимо. Для большей внушительности пошлю одну телеграмму за другой.

Шестого, утром, я увидел ее из маленького зала, скрываясь (я и сейчас не понимаю, зачем это сделал?), шагнул назад и влево, к буфету, выпил стакан томатного сока и в каком-то диком восторге умчался на лекции. Все шесть или восемь часов сидел в тумане, ничего не слышал, сердце учащенно выстукивало одно слово: «Саша, Саша, Саша…» Я чуть не задохнулся от радости, когда увидел ее в столовой!.. Пока шел до университета, – это минут десять, – считал, что все на земле прекрасно; но только прошел по сумрачному вестибюлю, пахнущему летней краской, сдал пальто и шапку, на одном вздохе пробежал четыре лестницы, и в большой аудитории – шел первый час зарубежной литературы – смотрю в окно на заснеженные ветви высоких, разросшихся тополей, на мерзнущих воробьев, закрываю общую тетрадь, прячу в карман авторучку – и вижу черные, огромные, обманчивые Сашины глаза…

Едва дождался вечера.

Дольше обычного стоял я перед зеркалом, прежде чем увидеть Сашу. Я был удачно подстрижен, из-под отутюженного пиджака виднелась моя единственно приличная серая шерстяная рубашка с выпуклыми, модными пуговицами… Нравилось мне и то, что я похудел: во-первых, это заметит Саша, а во-вторых, мое похудевшее лицо стало мужественнее, в какой-то мере исчезли всегда вредившие мне мягкость и неопределенность…

Саша вернулась из Москвы какая-то новая – повзрослевшая, что ли? На мое приветствие ответила испуганно, будто не ожидала или не хотела меня встретить.

Я пригласил ее в кино.

Она едва заметно покрутила головой.

Я потерял всякую выдержку:

– Ну как же так… Договорились, что я приду пятого, сегодня – шестое… – Но потом сообразил: мольбами делу не поможешь, обиженного из себя строить неприлично, да и рановато, и я со значением прибавил: – Нужно сообщить тебе что-то очень важное…

– А ты скажи здесь.

– Не получится, Сашенька!

Она весело прищурилась, наверно, ей приятно было, что я назвал ее Сашенькой.

– В девять, – сказал я, подвигаясь к кассиру и не переставая смотреть на Сашу.

Она кивнула, видимо, для того, чтобы отвязаться, – и сразу же как будто выключилась, будто я перестал для нее существовать.

К кинотеатру я пришел на двадцать минут раньше, а без пяти девять ушел – боялся, что в первый же вечер ей станет со мной скучно.

– Извини, – говорила она утром, – я не смогла прийти.

У меня отлегло от сердца, когда я услышал эти ее слова.

«А если была? Тогда никакие извинения не помогут, она, конечно, не простит… Но как объяснить, что я не пришел из боязни потерять ее?..»

Преодолев неловкость, я спросил:

– Может, сегодня?

– Нет, – сказала она, немного подумав, – сегодня у меня вечер тоже занят.

– Тогда – завтра?

Она держала пустую тарелку, и на меня кто-то прикрикнул из очереди. Саша заулыбалась:

– Ну вот, видишь…

Она меня убивала своими вежливыми отказами.

И тогда окончательно оформилась мысль, которая промелькнула у меня однажды: как можно дольше не появляться в Сашиной столовой.

«Я должен увидеть ее будто бы впервые, познакомиться с ней заново…»

Несколько раз я подходил к столовой, но перед тем, как открыть дверь, поворачивал обратно.

В последний день февраля, часу в двенадцатом ночи, полузамерзший – в демисезонном пальто и в новеньких ботах, которые называли тогда «прощай, молодость», я уже хотел покинуть центральную улицу, чтобы снова ни с чем уйти в общежитие, как вдруг останавливается такси, открывается дверца, и Саша окликает меня. Сажусь, захлопываю дверцу, говорить не могу – губы свело от холода. Шофер ждет, когда я наконец объясню, куда же ехать. С трудом, едва слышно, выдыхаю:

– К ней.

Такси мчится по короткой центральной улице, по гулкому деревянному мосту и сворачивает в Рабочее предместье. С каждой минутой хуже дорога, все меньше огней, петляем по заснеженным, к моему удивлению, широким улицам с исчезающими названиями – Сарафановская, Коштаковская… Мне до этого казалось, что Саша живет в центре города. И оттого, что тепло в машине, что со мной рядом – Саша, я успокаиваюсь, мне делается уютно, начинаю на что-то надеяться, огорчаюсь, что от Саши пахнет вином.

Справа от дороги зачернели купола заброшенной Литвинцевской церкви, и я вспомнил, что был здесь летом. Меня тогда поразили две молоденькие березки и тополь, росшие на железной крыше под куполами…

– Остановитесь здесь, – просит Саша.

Я знаю: Саша не пригласит к себе – уже поздно, – но я рассчитываюсь с шофером и отпускаю машину.

Дальше идем по роще, которую в разных направлениях пересекает несколько тропинок. Застывшие в глубоком снегу лиственницы, березы и сосны, огоньки домов, мерцающие за деревьями, поскрипыванье снега, таинственные силуэты церковных построек наводят на странные размышления: мое общежитие в церкви… и Саша живет где-то здесь, около церкви… Хочется верить, что это не случайное совпадение…

Сворачиваем влево и оказываемся перед новым домом, похожим на старинный, с зеленой калиткой, которую прикрывают ветви разросшейся черемухи. По обеим сторонам от калитки высокие поленницы тонко наколотых дров. Перед домом на столбе, в проволочной сетке, горит лампочка, но из-за черемухи и высокого зубчатого забора не разглядеть как следует ни дома, ни окон, ни крыши…

Саша в расстегнутой дошке стояла возле приоткрытой калитки. Я медленно выдыхал морозный пар мимо ее лица. Она дышала на меня, я незаметно ловил ртом выдохнутый ею воздух и поглубже вдыхал в себя.

– Ты женат?

– Не успел, – ответил я с ненужной легкостью.

– А девушка у тебя есть?

– Конечно. Ей столько же, как тебе, она работает… закончила десять классов…

Я был уверен: Саша догадалась, что я говорю о ней, но меня будто бес подталкивал, – хотелось быть интересным, – и я продолжал:

– Она ждет, когда я по-настоящему оденусь и стану повыше ростом…

– А серьезно ты можешь ответить? – В ее голосе неудовольствие, укор, разочарование.

Я начал фантазировать дальше:

– Она так и говорит: «Был бы ты, Коленька, ростом побольше, – ни дня бы не думала, пошла бы». Она, как и ты, выше меня. Одеться-то я оденусь, а где я возьму еще десять сантиметров роста?

Саша рассердилась.

– При чем тут рост и одежда?

– Она клялась, что любит меня, но мешает рост. Она даже плакала из-за этого.

– Да ну тебя, я ухожу.

– Еще пять минут, Саша…

Я продолжал говорить что-то несуразное и уже сам начинал сердиться на себя.

Она взглянула на свои маленькие часики.

– Пять минут прошло!

– Саша, еще одну минуту…

– Раз, – считала она, – два, три, четыре…

– Саша, ты на меня рассердилась?

– Нет.

– Саша…

– Нет, нет, нет, нет, нет! – И она убежала.

Я стоял, ожидая, что вот сейчас за ветвями черемухи загорится свет в одном из окон, я еще немного посмотрю и пойду.

Свет так и не появился.

Я отошел от дома и стал оглядываться – хотелось даже ночью увидеть все, что окружает Сашин дом. Скоро я различил, что стою на дороге, а точнее, на коротенькой улочке, из которой, казалось, нет никакого выхода… Да я как будто и не хотел из нее выходить… Справа темнела гора с редкими огоньками, слева, за рощей – церковь с каменными постройками, за спиной у меня – тоже гора, там нет домов, белеет огромный пустырь, а за ним зубчатым полукругом – сосновый лес, и около леса горит костер. Сколько я ни старался, но так и не увидел возле костра ни одного человека.

Кто его разжег? Зачем?

Долго я стоял, глядя на костер, который нисколько не уменьшался и от которого не становилось теплее, – какой-то тревогой веяло от него…

В конце зимы (я уже учился на последнем курсе) воробьи в Иркутске несколько дней сходили с ума. Неистово чему-то радуясь, они облепили самые большие тополя на центральной улице и, не обращая внимания на собравшихся людей, орали что есть силы, толкались, падали… Наоравшись до одури, до опьянения, воробьиная орда по какому-то сигналу перелетала на соседний тополь, и галдеж продолжался с неослабевающей силой. Все звуки города потонули в воробьином восторге… Люди забыли о своих хлопотах, стояли посреди улицы и глазели на пернатых счастливцев, чем-то очень похожих на детвору, а точнее, на детский хор без дирижера. Голые тополя ожили и шумели воробьиными крыльями, как листьями…

Я пытался объяснить воробьиное веселье: ведь еще далеко до настоящего тепла, наверно, они радуются тому, что зима кончилась, что теперь-то ни один из них не замерзнет! Они напоминали: есть чему радоваться на земле! Хотелось дольше стоять возле тополей, запастись радостью, потому что воробьиный праздник повторится только через год, да и повторится ли – может, я окажусь в это время далеко от города, а может, в сутолоке дней пропущу воробьиный праздник… Восхищало еще вот что: воробьи собрались в центре города, где больше всего было людей, как будто показывали своим криком и толкотней: «Люди, смотрите: вас много и нас тоже много!..» Около «Гиганта» меня окликнула по имени быстро идущая, хорошо одетая женщина. Она остановилась первая, и ее лицо мне показалось знакомым.

Воробьи к этому времени двумя огромными стаями с шумом перелетели на задворки центральной улицы, как по команде, рассыпались кто куда, но в моих ушах все еще звучал воробьиный хор.

– Не узнаешь? – с каким-то сожалением проговорила женщина, всматриваясь в меня. Дрогнули полные, красивые, в меру подкрашенные губы, взгляд черных огромных блестящих глаз стал насмешливо-осуждающим.

Я растерянно смотрел на нее и, хоть убей, никак не мог вспомнить, кто она? Сверкнули драгоценными камнями золотые сережки, и на миг показалось, что все на ней – из золота: соболья шапка, воротник черного зимнего пальто и высокие замшевые сапоги.

– Я вас знаю, – все больше приходя в неловкость, бормотал я, – но только вылетело имя…

– Да, я сильно изменилась…

Меня поразило несоответствие между тем, как она была одета и как что-то кричало, сопротивлялось этому внутри нее, как это несоответствие прозвучало в ее голосе…

Я сделал вид, что узнал ее, но она уже потеряла ко мне всякий интерес и собралась бежать – и вдруг стала похожа на отчаянную девчонку, которая сделает еще одно резкое движение – и полетят на асфальт дорогие одежды и ненужные украшения.

– Где вы сейчас? – спросил я, хотя все еще не понимая, с кем говорю.

– Вы же спрашиваете просто так, – потускневшим, очень знакомым голосом ответила она.

– Как вам позвонить? – вдогонку спросил я.

– Вы же все равно не знаете, кого пригласить… Ну и память у вас!

И тут я узнал: это была Саша! Я готов был от стыда сквозь землю провалиться!

Она быстро оглянулась, наверное, ей показалось, что я бегу за ней, и прибавила шагу.

Теперь никто из прохожих и тех, кто стоял возле кинотеатра и на остановке в ожидании автобуса, не обратили на нас никакого внимания.

Чего только не промелькнуло в моей голове, пока я стоял, сраженный встречей! Вышла замуж за старика – польстилась на богатство… Наверное, деспот, от которого боится уйти, – пригрозил убить… Какой-нибудь бывший завхоз из Бодайбинских золотых приисков… Но больше я возмущался своей забывчивостью…

«Да, я сильно изменилась…» – эти Сашины слова не выходят у меня из головы. За каких-то два с половиной года она постарела лет на десять!

«Мало ли похожих женщин, – утешал я себя, – это была, конечно же, не Саша… Уж она-то, само собой, стала за это время еще лучше… Конечно, лучше, иначе и быть не могло! Да и не живет она в Иркутске…»

Как только я ушел от воробьиных тополей и встретился с ней возле «Гиганта», у меня стало неспокойно на сердце. Мне нужно было придумывать все, что угодно, только бы сказать себе: «Это была не Саша…» – тогда бы все шло, как и должно идти: она не успела, не смогла, не захотела, И не думала полюбить меня.

Недавно я пришел к дому, в котором когда-то жила Саша Лескова. Был июльский солнечный день, а мне почему-то казалось, что нет никакого лета, а все та же зима, как будто не было десяти лет, которые прошли с той последней февральской встречи, когда мы ночью стояли с Сашей у калитки возле огромной черемухи и молоденькой березки с раздвоенным чуть не от земли стволом… Березка вытянулась, набрала силу и весело зеленела над глухим сараем. Дом в глубине ограды, со ставнями, резными наличниками под красной железной крышей…

Все потонуло в зеленых листьях – едва видно калитку и высокие, плотные ворота с некрашенными столбами. Калитка и ставни наглухо закрыты. Около ворот лужайка с высокой травой, – видно, те, кто живут в доме, совсем редко выходят на улицу. Дом окружают сплошные заросли одичавшей малины, гигантских лопухов и крапивы. Они скрыли меня с головой, когда я стал смотреть в щели забора…

Мне так хотелось зайти в дом и хоть что-нибудь узнать о Саше, но что-то меня остановило.

Я оглянулся на железную крышу, на темневшее чердачное окно и медленно пошел за людьми, спешащими в город.