Давно я живу в городе и в деревню приезжаю реже и реже – не оттого, что разлюбил и стал забывать родные места, а все больше становится некогда, город требует новых и новых усилий, чтобы чувствовать себя в нем как дома. Но даже когда мне совсем хорошо в городе, вдруг навалится на меня тоска о том, что я хоть и не хочу, а теряю самое дорогое для меня.
Иногда я себя оправдываю: я все больше боюсь ездить на родину – слишком много грустных воспоминаний в первый же день, в первый же час приезда…
Та же дорога с редкими огромными соснами, поля, как поднимешься на гору, знакомые крыши домов, и среди старых обгорелых пней и молодого березняка цветы напоминают о себе одной и той же знакомой мелодией. Но прибавляется в ней какой-то новый мотив. Я оглядываюсь, чего-то не узнаю, может быть, того, что во всем, что вижу, уже нет меня, я уже становлюсь всему этому чужой.
А ведь было когда-то не так!
Стараясь догнать ушедшее, я твержу себе: все брошу и на день, два появлюсь дома. А в дни отпуска поживу дольше – не надо мне дальних поездок к морю, южного загара, не хочу я видеть вечнозеленых деревьев, не уйдут от меня церкви и княжеские дворцы…
И я сажусь в поезд.
Темно-синие зеркальные вагоны бегут среди полей и леса, но это еще не мои поля, не мой лес. И в самом начале пути предательский голос – я знаю, что это не мой голос, – начинает успокаивать меня: ничего не изменится, если ты побудешь один день дома, только хуже тебе…
Что – хуже?
На этот раз я лучше, чем когда-нибудь, знаю, для чего еду. Я придумал такое, и даже не придумал, а это подсказала Ты в такой день, когда я уже привык к себе и когда все окружающее меня сплошным разноцветным кругом разделялось на части: это – белое, это – зеленое, это – красное… Я думал, что вижу те же цвета, но это были только их названия…
Ты появилась на короткое время из тех краев, где я никогда не был. Я знаю, где Ты живешь, но чтобы не потерять Тебя, я еду не в Твои края, а к себе домой.
Мне остается два часа пути. Поднимаюсь, выхожу в тамбур, долго смотрю в окно: однообразная белая пелена снега и леса до самого горизонта. Дома и станции – все потонуло в сугробах. Впервые за много лет я еду в деревню не летом или осенью, а зимой. Холодный ветер врывается в открытую дверь. Мне не хочется ее закрывать – мне нужен этот ветер, его свежее дыхание… Достаю пачку сигарет «Наша марка», распечатываю, закуриваю. Это Твои сигареты.
Однажды Ты спросила:
– Плохо, что я научилась курить? Я сама не понимаю, зачем мне нужен дым. Хотите, брошу?
Что я мог ответить…
– А вы? Скажите, зачем вы так много курите?
– И, пристально посмотрев на меня, закрывая книгу, о чем-то задумавшись, попросила: – Не надо, не отвечайте.
Мне кажется, что она все понимает, несмотря на свой еще совсем юный возраст.
Ночью мы ходили к реке.
Ты все пыталась пройти по кромке льда над черной дымящейся водой, я удержал Тебя. Быстро, сводящей с ума походкой, Ты почти бежала по берегу. Я помнил и в темноте снова старался различить цвет Твоих коротких сапожек, зимнего пальто и модного теперь шарфа. Твое лицо разгорелось от ветра. Ты вдруг остановилась и сказала:
– Зима, январь, а река не замерзла! Никогда не видела… – И спокойно приказала мне: – Поднимите воротник.
– Зачем?
– Холодно.
Каждый раз мы все куда-то бежали, бежали, так и не успели поговорить.
В деревню приехал я вечером.
Как тихо здесь после города, как скрипит под ногами даже в темноте белый снег, как пахнет свежераспиленными дровами и дымом из печных труб!
В ограде ко мне подбегает постаревший мой друг Трезор.
– Трезор, ты хромаешь?
Осторожно трогаю его раненую ногу, нащупываю прострел, затянувшийся твердым костяным рубцом. «Если бы я был дома, никто бы его не тронул…»
Трезор впереди меня появляется на пороге, и, приветствуя нас, гудит, потрескивая, новая плита, уже красная с одного бока. Меня встречают родные, лохматый мой друг уходит, оглядываясь, как бы говоря: «Ты не задерживайся, выходи на крыльцо, и мы будем что-нибудь вспоминать…»
В комнатах с крашеным потолком тепло, уютно, я радуюсь своему приезду и думаю: «Когда-нибудь сюда, в этот дом, придет Твое письмо. Оно будет лежать на столе, дожидаясь меня, а может, я первый встречу почтальона и, не скрывая радости, буду держать в руках тонкий конверт…»
Твой поезд, грохоча на стыках, летит сейчас в ночь. Я слышу его низкие, тревожные сигналы, и кажется, что нет ничего сильнее его металлического бега. Необъяснимое чувство дороги и возвращения домой будет объединять нас. Потом Ты пойдешь к знакомым. А мне надо побыть в зимнем сверкающем лесу, войти в его морозно-сонное ледяное молчание…»
Я выбираю лес, который бы понравился Тебе, сворачиваю с дороги и глубоко проваливаюсь в снег. Трезор, удивленный моим поведением, медлит секунду, с лаем бросается в снежное море, и очень похоже, что он не прыгает по снегу, а плывет. Прошу его идти по моим следам, но он делает дорогу рядом со мной, обгоняет, нетерпеливо ждет: он хочет угадать, в какую сторону мы пойдем.
Солнце только взошло, и впереди деревья и снег розовые. На поляне, около черно-зеленых молоденьких елочек, согнутых от снега, краснеют замерзшие ягоды шиповника. В воздухе все меньше ледяных искр, но зато сильнее начинает блестеть снег. Плотным кольцом меня окружают сосны, вершины их очерчивают круг неба – как будто стою на дне глубокого колодца. Трезор, отряхиваясь от снега, смотрит мне в глаза: «Ну, что же ты, идем дальше!»
Кажется: вот сейчас, сейчас я войду в розовые солнечные полосы, но они отодвигаются, и с какой-то радостной болью я продолжаю тонуть в снегу… За частыми стволами деревьев синеет заледенелая, со старыми следами тропа. Дальше иду по ней. Солнце теперь оранжевое, поднялось над Песочной горой и сделалось меньше. От морозного лесного воздуха, от дымчатой снежной пыли, медленно падающей с дрогнувшего дерева, от невозможности вместить в себя столько чистоты и свежести начинает позванивать в ушах. Пора возвращаться в деревню.
Над домами прямые, высокие столбы дыма. У соседских ворот стоит и смотрит на улицу древняя, в белом полушубке старуха. Валенки на ней, донизу закрытые широким платьем, маленькие, детские. На реку, к ледяной колоде, два мальчика верхами гонят на водопой табун лошадей. Дорога к водопою крутая, и под звон мальчишеских голосов слышен быстро удаляющийся топот… Все смолкло, снежная пыль осела на дорогу, а старуха все смотрит в сторону проулка, в котором скрылись мальчики и лошади…
К закату небо стало окрашиваться в грозные тона: багрово-красные, черные столбы росли, поднимались; облака, подсвеченные снизу, дымились; неполная луна, бегущая среди длинных разорванных облаков, меняла цвет, напоминая лицо каменно-древней и властной женщины. Когда-то в детстве я видел такой же бешеный закат. И не то вспомнил, не то догадался: будет крепкий мороз!
К ночи в нашем огромном бревенчатом доме стало потрескивать в углах, на стеклах окон появились новые ледяные узоры. Кто-нибудь поднимался, подбрасывал дров в плиту, и долго, в темноте, на стенах и на полу не исчезали дрожащие отсветы пламени…
В городе вечерами и ночью я садился за стол и часами просиживал над белыми листами бумаги – пытался написать Тебе письмо. В бессчетный раз появлялось в начале листа Твое имя – и сразу же я видел большие темные глаза, звучали слова: «Ну, что же делать?..» И я не понимал значения этих слов. Старался найти в них что-то грустное и не находил. Два коротких банта делали Твое лицо еще более жизнерадостным и детским.
Когда мы шли из кинотеатра (был какой-то документальный фильм, из которого я не помнил ни одного кадра), Ты сказала:
– Мне нужно побыть одной.
– Тебя проводить?
– Как хочешь.
Я остановился. Ты продолжала идти, оглянулась, и мы с минуту стояли и смотрели друг на друга издали. Потом шли рядом. Ты взглядывала на меня, как будто мы только что сильно поссорились.
Больше мы не виделись.
Письмо я написал длинное, на двенадцати страницах. Никогда ни с кем не был я так откровенен за всю свою жизнь.
Утром перечитал все двенадцать страниц и сам испугался того, что в них было.
«После такого письма я ей буду не нужен. Я же тут весь как на ладони!»
Второе и третье письма были похожи на первое, и я их складывал в стол.
Четвертое получилось.
Я знал, как чуть не отправил первое письмо, и поэтому четвертое, когда оно было закончено, читал так же придирчиво. Кой-где подправил, еще раз переписал, прочел и вздохнул – нет, не скажу, что с легким сердцем, – я настолько спрятался за веселыми словами, что даже казался равнодушным к Ней. На такое письмо Она сможет легко ответить, успокаивал я себя. А уж потом… все получалось вроде бы правильно: потом я посылаю третье, второе, и когда Она привыкнет, – первое!
Я пошел на почту и, подчиняясь не себе, а какому-то чужому голосу, отправил четвертое письмо.