Илья по широким мраморным ступеням взбежал в наземный остеклённый зал станции «Медведково». Эту привычку он обрёл в прежние годы, когда еще трудился на жировом комбинате: пешком наверх не подниматься, только бегом… Как он сам подметил: при этом сил меньше расходовалось, вроде того как машины во время тихой езды больше жгут бензина, а при быстром движении, наоборот, экономят своё топливо. Однако сегодня скорость ему была необходима, чтобы сбить, заглушить тупую боль в правом подрёберье. Так по крайней мере мнилось… И не зря. Этого разгона хватило не только до дома, но и спать он лёг, как ему казалось, вполне выздоровевшим.

На следующее утро, едва лишь начало поддавливать в боку, Альков обул лёгкие кроссовки и скорым шагом отправился в дубраву на берегу Пироговского водохранилища.

Стоял сентябрь, однако листва здесь, вдали от техногенных выхлопов, на деревьях была зелёная, лишь на берёзах кое-где проступили первые жёлтые пряди, хотя в посёлке скверы уже блистали осенним разноцветьем. Илья расшнуровал кроссовки перед тем, как разуться и освободить себя от одежды, чтобы в одних плавках броситься в тёмную воду залива, но в последнюю минуту остановился и, волоча шнурки по траве, прошёл на берег и потрогал воду. Она оказалась слишком холодной, чтобы в неё нырять и саженками промерять ширину водоёма, хотя только что думалось: магнетизм воды и энергия подвижного тела рассосут, победят глухо ноющую боль выше печени. Оставив эту затею, Илья решил побродить по тропинкам вдоль берега, боль немного утихла, в приливе чувств он даже пробежался, дыша полной грудью, но лишь сбавил ход на шаг, вернулась и, если можно так выразиться, за эти минуты вооружилась острым шильцем и теперь нет-нет да и резко покалывала, причём в одном и том же месте – ниже рёбер в правом боку.

Пошёл третий год, как младшая дочь получила диплом и теперь работала в одной из столичных фирм, и второй год как она купила однокомнатную квартиру в посёлке Пироговском рядом с Мытищами. Со второй декады сентября Марианна отдыхала в Белокурихе на курорте, расположенном в живописных алтайских предгорьях, а Илья домовничал, приглядывал за жилищем, кормил молоденькую кошечку-шотландку Дезю. Иногда перезванивался с дочерью, и вот теперь в разговоре, который состоялся только что на берегу водохранилища, Марианна, видимо, уловив что-то неладное в голосе отца, спросила, а всё ли хорошо у него. Илья поначалу о своей болячке не хотел распространяться, но тут так кольнуло и поддавило рёбра, что он поперхнулся и с полминуты ничего не мог произнести.

– Папа, что с тобой?

– Да бок поддавливает… – Илья попробовал даже усмехнуться: – Всё жду, когда пройдёт.

– Ты это брось! К врачу надо.

– Ты же знаешь – как люблю я докторов!.. За жизнь ни разу на больничном не был! – Боль отпустила, и сейчас Альков мог усмехнуться уже без усилия: – Как, кстати, и на курортах с санаториями. Не моё это… – Илья помолчал и не выдержал, похвастался: – У меня даже и полиса-то нет.

– Как нет?

– Да он мне на что? Лишняя морока и беготня с оформлениями.

– Тебя кто примет без него? – Дочь чуть помедлила и решительно продолжила: – Звоню Ире Соколовой… Ты где? В лесу? Иди домой и жди её…

Ира – это подруга и сослуживица дочери, она и живёт-то через квартал от них, поэтому Илья и заспешил. С Ирой они встретились у подъезда, она быстро – торопилась на работу – пересняла данные Альковского паспорта на свой сотовый и, сказав, что постарается сделать временный полис к вечеру, убежала на автобусную остановку.

Ноющая боль не отпускала, таблетки, что он вчера еще накупил в аптеке, не помогали, Илья то походит из угла в угол по квартире, то выскочит во двор, присядет на скамью на детской площадке, однако ничего-то у него по-прежнему и не думает рассасываться. Дезя, будто чувствуя, как ему плохо и нечего путаться у хозяина под ногами, тихонько полёживала на подоконнике да поглядывала на невесомо парящие в воздухе багряные и жёлтые листья в палисаднике.

Алькову стало совсем невмоготу, и он прилёг на диван. В воспалённом мозгу зудило и ярилось желание разодрать пальцами своё подрёберье и вырвать тот саднящий кусок, швырнуть на пол и топтать, топтать его ногами до изнеможения. И когда он уже был готов совершить с собой нечто подобное, кошка вдруг мягко перепрыгнула с подоконника на диван, в ноги Илье, аккуратно так прошла вдоль его тела и изящно взобралась Алькову на обнажённую грудь. Делая это, Дезя ласково мурчала, будто успокаивая; она не перестала мурлыкать и тогда, когда свернулась пушистым клубком как раз на том месте, где под рёбрами угнездилась выжигающая тело боль. У Алькова не было сил даже просто погладить кошку, но, на удивление, скоро он вдруг почувствовал, что прожигающие все его внутренности угли будто бы притухают, а следом и мысли начинают выравниваться и уже не скачут в отчаянье, а приобретают какую-то определённую последовательность. Вот и силы нашлись бережно провести рукой по дымчато-атласной кошачьей шерсти.

– Гляди-ка ты, а ведь она забрала часть этого чёртого огня! – то ли про себя, а может, и вслух пробормотал Илья. И он даже сумел изобразить на своём измученном лице подобие улыбки. – Дезька – да ты у нас знахарка… А что – звучит и соответствует! – И мужчина на какое-то время провалился в спасительное забытьё.

– Ну, что вас беспокоит? – Полноватый пожилой доктор в серо-зелёном халате и шапочке, из-под которой выбивались седые кудри, бросил короткий взгляд на Илью и пододвинул к себе незаполненный, расчерченный лист бумаги и шариковую ручку.

– Да что-то уже вторую неделю ноет в правом боку, а теперь еще и покалывает…

– Снимите рубаху… – Врач отложил ручку, поднялся, обошёл стол и внимательно осмотрел открытый торс Алькова, пробежал сильными пальцами от поясницы и до подмышки и покачал головой: – Что с вашей кожей? Цвет какой-то неестественный…

– Да загар, наверно… Я обычно из лета выхожу весь коричневый, а это, скорее всего, остатки роскоши. – Илья не нашёлся сказать что-нибудь другое.

– Ну-ну… Если бы загорелый, а то ведь жёлтый, как лимон! – сокрушённо произнёс доктор, вернулся за стол и принялся заполнять лежащие перед ним листки, как бы между прочим приговаривая: – Кладём мы вас. Вот направление на УЗИ.

– Да я сроду и не знаю, что это такое, – невольно вырвалось у Ильи. Он тут же спохватился, сообразив, что сморозил, и, словно извиняясь, пояснил: – Ни разу не приходилось сталкиваться.

– Вот и познакомитесь с передовой медтехнологией… Пройдёте от приёмной по коридору направо в 35-й кабинет, а уж оттуда вас проводят прямиком в палату. У вас подозрение на желтуху, батенька, и это в лучшем случае…

У дверей из кабинета УЗИ Илью поджидал дюжий санитар с раскладным трубчато-кожаным креслом на колёсиках. Он предложил Алькову сесть и проследовать с ним к лифту. Илья было запротестовал, сам, мол, поднимется, но не очень чтобы уж, поскольку и без того был обескуражен известием о том, что у него в организме отыскало это самое ультразвуковое исследование, а показало оно камень, застрявший на выходе из протоки между желчным пузырём и двенадцатиперстной кишкой. Как понял Альков из слов женщины-врача, подробно описывающей показания с монитора, камень этот был вымыт из желчного пузыря, и его диаметр точно такой же, как и объём протоки, а именно тринадцать с половиной миллиметров, вот камень и закупорил, запрудил попадание жёлчи из пузыря в желудок, и теперь она просто просачивалась в печенку. Еще тогда, лёжа на кушетке, Илья про себя в сердцах чертыхнулся: ну, хоть бы на миллиметр поменьше… вышла бы эта зараза, как миленькая! И никаких тебе больниц! А теперь вот кувыркайся!..

Из лифта Илью по просторному и длинному коридору четвёртого этажа молчаливый санитар отвёз в экстренное хирургическое отделение, где с рук на руки передал дежурной медсестре. Медицинский полис оказался как нельзя к месту, поскольку без этой бумажки Алькова бы оформили как мигранта. Об этом он узнал чуть позже, и суть состояла в том, что с полисом тебя лечат сколько угодно и бесплатно, а при отсутствии оного ты получаешь медицинскую помощь, включая и срочные операции, в течение четырёх суток безвозмездно. А на пятые будь добр плати по тарифу. Сколько раз потом Илья наблюдал, как попадавшие сюда с ножевыми ранениями или, скажем, с приступом аппендицита, а то и еще с чем-либо другим молдаване, узбеки, киргизы и таджики рано утром на пятый день потихоньку исчезали из палат, чтобы не оплачивать своё дальнейшее лечение.

Палата за номером 12, куда медсестра провела Илью, располагалась наискосок от просторного и светлого, с фикусами в кадках по углам и скамьями вдоль стен, холла, служившего местом встречи больных с посетителями, а кроме того в выходные сюда приносились и ставились кровати, так как людей в эти дни поступало, как правило, больше, чем в будни. Кто с приступом, кто после пьяных драк, кого привозили с ДТП. В понедельник после выписки выздоровевших этих пациентов распределяли по освободившимся палатам. И кровати убирались до следующих выходных и праздников.

Илья еще не расправил постель, а знакомая медсестра уже внесла в палату армированную стойку с двумя стеклянными, с каким-то раствором внутри, перевернутыми бутылочками на держателях вверху и тонким прозрачным шлангом, прикреплённым к одной из них.

– Ложитесь, пожалуйста, на кровать, – сказала миловидная девушка и улыбнулась: – Будем принимать глюкозу.

Так в свои пятьдесят семь Альков впервые в жизни изведал прелесть укрепляющих организм жидких витаминов. И уже через полчаса Илья почувствовал себя значительно лучше, хотя в боку по-прежнему и ныло, однако шильцы, больно тыкающие его в рёбра, куда-то исчезли или притаились, да это и не главное. Важна сама нечаянная передышка, не только изнурённому телу и вымотанным нервам, но и душе; хоть какая-то возможность привести свои мысли в порядок.

А здесь еще пришло и долгожданное облегчающее состояние, в такие вот минуты роковые почти всегда спасительно посещавшее его: это когда на всё, что происходило с ним, он вдруг начинал смотреть чужими глазами и как бы со стороны, словно некий тумблер щёлкал в мозгах, выключая такое родное местоимение «я» и включая отчуждённое «он». В подобных ситуациях случались с Ильёй и забавные моменты, когда он, забывшись, до того увлекался своими наблюдениями человека якобы стороннего, что невольно даже начинал сочувствовать наблюдаемому, пока с некоторым удивлением не спохватывался: ты что же это, брат, совсем уже того… с катушек-то слетел окончательно?!..

Между тем прошло минут сорок, обе ёмкости опустели, медсестра унесла капельницу, и через пару минут в палату вошёл невысокий, плотного сложения доктор средних лет и сразу направился к Илье.

– Добрый день, я ваш лечащий врач. Зовут меня Павел Николаевич. – Видя, что пациент намеревается встать с постели, мужчина жестом остановил: – Можете лежать, только вот одеяло сдвиньте и покажите, что там у нас…

Хотя ничего еще и не сделал ему этот стоящий в изголовье человек, но что-то схожее с необъяснимой симпатией шевельнулось в Илье, и в душе проклюнулся крохотный росточек убеждения в том, что с этим доктором у них всё будет хорошо и есть надежда выкарабкаться.

– Та-ак… – Хирург небольно помял Илье живот, подушечками пальцев ощупал бок, задумчиво кивнул сам себе и решительно сказал: – Будем готовить к операции. После ужина ничего не есть.

– Да у меня уже десять дней ни крошки во рту не было, – усмехнулся Илья. – Кусок в горло не лезет…

– Утром, к восьми, будьте добры вниз на гастроскопию, а пока отдыхайте. Насколько помню, сегодня у вас еще две капельницы. Так что будет чем подкрепиться.

Едва ушёл врач, Илья набрал по сотовому дочь и коротко рассказал, что с ним произошло и где он теперь.

– Вот и хорошо, папуль, что ты под присмотром, – обрадовалась Марианна. – А у меня сегодня заканчивается заезд и завтра утром прилечу.

Палата, куда определили Алькова, была пятиместная: по две кровати вдоль стен с каждой стороны и одна поперёк у окна. И все они заняты. Между кроватями стандартные тумбочки. У входа умывальный кран с холодной водой, зеркальце и раковина. Туалет, как объяснили соседи, в конце по коридору, там же, кстати, и душ, но он под замком, а ключ у дежурной сестры. Дескать, попросишь – откроет. Да пока как-то не до этого. И Альков, давая понять, что хочет отдохнуть, отвернулся к стене.

Сейчас, когда будущее, пусть и смутно, но определилось, можно и перевести дух, да и помаленьку готовиться к операции. Тем более она у него будет не первая. Он и вправду за всю жизнь ни разу не был на больничном. Зубы лечил, вырывал, вставлял, для этого или отпрашивался с работы, либо всё происходило в выходные.

Пупочную грыжу ему вырезали после восьмого класса, в пятнадцать лет. Как рассказывали родители, грыжа эта разгрызала Илюше пуп, едва он появился на свет. Носили младенца в больницу, врачи только разводили руками: никто из них не решился бы резать дитяти животик, если тому отроду всего-то полгода и мало ли что может случиться… А ребёнок ни одну-то ноченьку не мог уснуть, а только орал благим матом, сводя с ума и отца, и мать. Когда они после очередного безуспешного посещения детской поликлиники обескураженные спускались по лестнице в вестибюль, их нагнала и окликнула пожилая нянечка:

– Обождите-ка, люди добрые, что я вам скажу. У горы на Полярной есть одна бабушка, она умеет заговаривать грыжи. – Женщина выровняла дыхание. – Почему я знаю? Она моему Гришеньке в три года остановила грыжу… Запоминайте, как отыскать.

И действительно, старушка молитвами, приговорами да отварами остановила разъедание брюшной Илюшиной плоти. И когда мальчик уже начал осознанно воспринимать окружающее и себя помнить, ни разу никакой боли в области торчащего наружу пупа он не ощущал, если не брать во внимание придирки и насмешки ровесников, когда они купались на речке или загорали на лужайках и ребята видели этот несуразный стручок, торчащий выше резинки трусов у их сверстника. Однако Илюша сразу бросался на обидчиков с кулаками, и те больше не лезли к нему. Годам к четырнадцати мышцы стянули эту грыжу до мизера, и, как растолковали знающие люди, надо было срочно проводить операцию, иначе, мол, мышцами эту выпирающую часть кишки может защемить и омертвить. И в армию комиссию парень не пройдёт, вмиг забракуют… Так что всё было сделано вовремя, и на службу он отправился со своим годом, а вот там уже его настигла очередная напасть: хронический паратонзиллит. Ничего, выдрали гланды, и солдат забыл, что такое ангина и постоянно обмётанное воспалением горло. А теперь вот, почти через сорок лет, пожалуйте, сударь, опять под скальпель к хирургу… Илья невесело усмехнулся: да где только наша не пропадала?.. И задремал.

Проснулся в тишине, уставился в потолок, вспомнил, где он находится, но не запаниковал, а лишь потянулся и поудобнее устроил голову на высокой подушке. Неожиданно выплыло из памяти рубцовское:

Комок подступил к горлу, однако Илья мотнул головой, отгоняя тоску и, сглотнув слюну, почти выкрикнул про себя:

Гастроскопический кабинет располагался на первом этаже, в том же крыле, где и приёмный покой. Пришлось постоять в небольшой очереди. Как и о ультразвуковом исследовании, Илья до сего дня о глубоком заглатывании шланга в желудок лишь слышал, а сейчас предстояло самому это испытать. Первый раз в жизни… Бр-р! Говорят, процедура весьма неприятная, но хорошо, хоть разовая, и это успокаивало. Однако всё прошло довольно быстро и значительно легче, чем ожидалось. До полудня Альков сдал еще несколько анализов, а в три часа к ним на четвёртый этаж поднялась прилетевшая дочь. Они сидели в холле под фикусом и тихо разговаривали.

– В эти пару дней всё решится. – Голос у Ильи был ровный и какой-то отстранённый. – Желчный уберут, камень тоже – и стану как новенький…

– Правильно, папа. Тянуть себе дороже…

– А как поправлюсь, примусь за грыжу. Ты же видела у меня шишку, выпирающую под солнечным сплетением, – Илья как-то непонятно ухмыльнулся. – Грыжа прямой линии называется. Сам нажил да наворочал, всё хватал без разбору… Вот и вылезло…

– Тебе, папуль, решать. А мы всегда рядом. Мама хотела со мной прилететь, да я отговорила. Если что, вызовем…

– Посмотрим… Теперь всё будет, как Господь управит.

– Тебе чего-нибудь принести вкусненького?

– Не надо. Нынче для меня самое вкусненькое – это глюкозы через вену, – пошутил Илья и даже как-то приободрился: – Ты, главное, глянь, дочушка, сколь жиру с меня сползло! Еще чуть-чуть – и стану невесомым. Оттолкнусь да полечу!

– Это, папуль, неправильно. – Марианна помедлила и сказала: – Ты стал такой худющий, что даже боязно как-то… Непривычно.

– Были бы кости, а мясо нарастёт…

– Ой, папуля, кажется, мама звонит. – Марианна провела изящным пальцем по монитору смартфона и приложила телефон к уху. – Да, я у папы. Даю трубку.

– Привет, больной. Как чувствуешь?.. – услышал Илья чёткий голос жены. – Лежишь-то с удобствами?

– Нормально. В палате пять человек…

– Да ты что! Непорядок! Я скажу Марише, пусть добьётся, чтобы тебя перевели в одноместную. Надо – доплатим!

– Чтоб я там с ума сошёл от одиночества?.. И на стенки полез?..

– Будут у тебя отдельный телевизор, радио, опять же качественный уход… – продолжала гнуть своё жена.

– А еще куча чёрных мыслей, которые доконают и сожрут любого, – в тон супруге отрезал Илья. – Как раз напротив нас имеется такая vip-палата. Всё у мужика есть, а общаться не с кем… так он, сам видел, выскакивает в коридор и то к одним пристроится, то к другим, охота ведь поделиться, поговорить, отвлечься от кромешной тоски и жутких мыслей, пусть они и завёрнуты в комфортную обёртку.

– Ну, я-то как лучше хотела, – примирительно раздалось из сотового.

– А я только с народом… Мы здесь все в одной лодке. Сегодня ночью скорая привезла парня, тоже с приступом в желчном. Я проснулся оттого, что кого-то рядом рвёт, и запах пошёл характерный… Глянул, а в просвете от двери мужик по полу катается, как я понял – шибко уж больно ему… Выбежал в коридор – и на пост к дежурной сестре: так, мол, и так – парень в 12-й палате концы отдаёт. Она к нам, санитарку по пути разбудила, укол поставила, систему подсоединила. Санитарка подтёрла измазанный желчью пол. Парень оклемался. Лежи он в одноместной, кто бы и когда хватился? А до кнопки вызова не всегда и дотянешься…

На утреннем обходе Павел Николаевич сказал Илье быть готовым к операции и к десяти часам иметь под рукой подушку и одеяло.

– А для чего? – поинтересовался Альков.

– Там увидите, – коротко ответил доктор и покинул палату.

В назначенное время медсестра повела Илью, держащего в охапке постельные принадлежности, в восточное крыло этажа, где в небольшой комнате с широкой, приподнятой и обтянутой клеёнкой кушеткой в углу, плоским монитором на стене и круглыми часами с крупными черными цифрами и стрелками над входной дверью, его встретили Павел Николаевич и уже знакомый по приёмной седой кудрявый врач. Альков машинально отметил про себя время на часах: половина одиннадцатого. Павел Николаевич жестом предложил пациенту лечь на кушетку и сказал:

– Подушку подложите под голову, одеялом прикройте ноги и живот. Сейчас ляжете на бок, глотайте трубку, и мы попробуем освободить протоку от камня…

Хирурги подтянули на лица маски, поправили медицинские перчатки, и пожилой доктор поднёс ко рту Ильи конец толстого шланга с миниатюрной лампочкой в открытом поперечном отверстии. Илья не испугался и не расстроился, просто потому что смотрел на происходящее с ним чужими глазами и будто бы со стороны. Да и потом, дёргайся, не дёргайся, а назвался груздем – полезай в кузов… Теперь только вперёд! И вот лежит он на боку, ощущая, как трубка вползает через гортань по его внутренностям к серёдке живота, причём, где она проскользнёт, всё будто подмораживается. «Наверно, чем-то обезболивающим обмазали… Ну да и ладно…» – догадался Альков и, поневоле свыкаясь в своём до предела раззявленном рту с толстым шлангом, уходящим дальше в гортань, стал ждать, что же будет… Оно бы всё ничего, но почти сразу пошли с низа живота судорожные рвотные позывы, хотя в желудке ничегошеньки и не было уже несколько дней. Чтобы отвлечься, Илья принялся наблюдать, что же происходит на мониторе.

Картинка была хоть и чёткая, но какая-то серая и подвижная. Вот показался маленький скальпель на тугом тросике. Павел Николаевич удовлетворённо хмыкнул в маску и начал на пульте управления пальцами перебирать кнопки, видимо, нацеливая скальпель в нужное направление. А вот и оно, это самое направление: три припухшие, похожие на воспалённые аденоиды шишечки и едва заметная дырочка между ними. Однако только острие скальпеля сунулось к ней, как шишки резко сомкнулись и плотно закрыли её. Илья понял, что, проделывая это, хирурги хотят раскупорить и освободить протоку, удачно подцепив камень и столкнув его вниз, в жерло двенадцатиперстной кишки, которое располагалось здесь же, в левом углу экрана, и его больному тоже было хорошо видать.

Первая попытка, через некоторое время вторая, третья, четвёртая, потом Илья и со счёту сбился, а доктора всё продолжали и продолжали подбираться к этой злополучной протоке; уже вроде бы и просовывали несколько раз острие внутрь, но тут же мгновенно сокращались эти шишки, и скальпель упирался в подъеденное желчью месиво живой плоти.

Давно уже испарилась вся заморозка, теперь всё делалось по-живому, внутренности ныли, но сказать, что это от вмешательства докторов, Альков бы не решился, потому что острые рези внизу живота – это от рвотных судорог, они ощущались более значительно, чем мелкие покалывания скальпеля и боль под рёбрами. Илья мельком глянул на циферблат часов и, если бы смог – шланг, торчащий изо рта, не давал ему шевельнуться – то непременно покачал бы изумлённо головой: стрелки на часах показывали ровно тринадцать часов. «Ничего себе! А не врут ли они – два с половиной часа с кишкой в пасти!.. Кто бы раньше сказал, сроду бы не поверил… А вишь ты, как! Ну ты, братан, даёшь…».

Между тем всё тот же кудрявый доктор бережно и безболезненно вытащил у Ильи изо рта эту чёртову трубку.

– Вы – молодец! Хорошо держались, – сказал подошедший Павел Николаевич, снимая с лица маску и, как бы извиняясь, пояснил: – Да вот только извлечь камень мы не смогли…

– Теперь-то когда?..

– Готовьтесь завтра с утра. Сестра всё скажет. Хорошо бы прежде компьютерную томографию сделать, но это ехать в другой конец Мытищ, а времени-то почти нет. Мало того, что вы сами стали, как лимон, у вас уже даже и ногти пожелтели.

– Завтра так завтра, – облегчённо вздохнул Илья и даже попробовал пошутить: – Надеюсь, еще раз глотать эту заразу не придётся, а то все кишки свело и вывернуло.

– Даже если и… Вы ничего не почувствуете, – в тон Илье ответил доктор. – Сон под наркозом, он всегда крепок, как у младенца.

Утро следующего дня началось с посещения очередного врачебного кабинета, где его положили на низкую кушетку, облепили грудь всяческими присосками и сняли электрокардиограмму.

– Ну, как, годен к строевой? – весело спросил Илья, поднимаясь с кушетки и застёгивая пуговицы на халате.

– Еще как годен. – Женщина-кардиолог улыбнулась: – Для вашего возраста сердце очень даже ничего.

Выйдя в коридор, Альков почувствовал некоторый прилив сил, а главное – окончательно успокоился. Накануне были опасения: а вдруг да чего-нибудь с сердцем у него… подлой змейкой заползала в душу мысль, что дадут большую дозу наркоза, уснет и не проснётся… На его памяти было такое в армии, когда в их госпитале парню при открытом переломе бедра военврач-анестезиолог переборщил с наркозом, и тот умер прямо на операционном столе. Илья тогда с ребятами на одеяле переносил остывающее тело в находящийся в глубине госпитального двора морг.

А коль сердце что надо, то и думать о чём-то подобном пропадала охота. Прорвёмся… И Альков, пока шёл до палаты, даже намурлыкивал себе под нос какую-то лирическую мелодию.

В начале двенадцатого симпатичная черноглазая медсестра заглянула в палату и пригласила Илью следовать за ней. Операционная, куда они пришли, была небольшой и ничуть не напоминала те просторные, с высокими потолками и овальными яркими лампами над массивными никелированными столами, что он видел по телевизору, а в одной из похожих на такие ему в юности разрезали полость и зашивали пупочную грыжу. Помещение так себе: комнатка с голыми стенами, окошко, посредине стол, из-за расходящегося в стороны под прямым углом перекрестья, схожий с крестом, не очень высокий потолок с тремя плафонами, вот вроде и всё, что цепляло глаз. Да, еще настенные часы над дверями, показывающие двадцать минут двенадцатого.

– Снимайте пижаму и ложитесь на стол, – ровным голосом сказала медсестра. – Раскиньте руки, сейчас мы их закрепим на запястьях ремешками, то же самое сделаем и с ногами. Хорошо…

– Сестричка, – вдруг вспомнил Илья. – Видите шишку вверху живота – это грыжа. Будьте добры, попросите Павла Николаевича и её убрать…

– А что ж сами-то ему не сказали? Хотя бы во время утреннего обхода…

– Как-то выпало из головы. Да ладно, как будет, так и будет. – Илья никак не хотел молчать. – Сестричка, а вот что люди говорят: при наркозе сны им снятся?

– По-разному…

– А я бы хотел просто грохнуться в темень, чтобы хоть здесь отдохнуть от своих снов. Замучили, чего только ни насмотрюсь за ночь, выспаться толком не дают.

– Ну, это уж как повезёт… Через пару минут даю наркоз, – предупредила операционная медсестра и отошла от распятого на столе больного.

Илья прикрыл веки и начал про себя молиться, шептать «Отче наш». Когда открыл глаза, то увидел перед собой симпатичную сестру, в руках она держала, как понял Илья, наркозную маску. Альков ожидал, что сейчас медсестра поместит её ему на лицо, однако та лишь несколько раз поводила мягкой вогнутой чашечкой в двух сантиметрах от его рта и носа. Илья что-то сладко вдохнул несколько раз и… провалился в небытие.

Первое, что он ощутил, очнувшись, так это толстую трубку во рту, хотел руками вырвать её и отбросить, омерзительную, подальше от себя, однако руками-то и пошевелить нельзя, обе крепко привязаны, как, кстати, и ноги, их тоже не сдвинуть с места. Вот это влип так влип! Мысли путались, ощущения как с глубокого похмелья, так же гудит в голове и не вспомнить – где он. А здесь еще этот проклятый шланг во рту. Да чтоб тебя!.. Альков замычал, не забывая осматриваться, чтобы понять, где он находится. Полумрак. В дальнем углу просторного помещения тусклый свет, видимо, от ночника. Значит, там должны быть люди и мычать надо именно в ту сторону. Илья собрал все силы и через преграду трубки начал реветь, как медведь с кляпом во рту. Наконец его услышали. Щёлкнул выключатель, и в помещении вспыхнул свет. К кровати заспешила женщина в защитном халате и чепчике на голове.

– Проснулись? Вот и хорошо.

– М-ым, м-ым, м-ым. – Альков пробовал помотать головой, получилось.

Женщина наклонилась над ним, мягкую и тёплую ладонь положила Илье на лоб, другой рукой начала аккуратно вытаскивать трубку наружу. Когда сделала это, вздохнула с облегчением и тут же услышала раздражённое:

– Да вы что, фашисты, что ли?..

– Через эту трубку ваш организм обогащался кислородом, – наставительно, как несмышлёнышу, объяснила медсестра Илье. – Но теперь, я вижу, вы достаточно окрепли.

– Попить дайте.

– Вам запрещено.

– У меня всё от вашей трубки пересохло! Хоть капельку бы…

– Нельзя. Павел Николаевич сказал…

– Я ж умру от жажды!

– А это что? – Медсестра показала на висящие гирляндой над кроватью на металлическом, с расходящимися прутьями вверху, штативе перевёрнутые бутылочки с жидкостью. – Это всё ваше. Так что умереть от жажды здесь вам никто не позволит.

– Ну хоть губы влажной тряпочкой смочите! – взмолился Илья.

– Сейчас принесу, но воды – ни глотка вам не могу дать. У вас там всё вычищено, надо, чтоб зажило.

– И сколько же будет длиться это «надо»? – горько ухмыльнулся Илья.

– Павел Николаевич сказал – четверо суток.

– Ого-о, – только и смог выдавить из себя Альков и тут же, видимо, всё еще находясь в состоянии посленаркозной эйфории, затараторил: – А вообще-то, где это меня держат и во сколь привезли?

– Вы в реанимации. Привезли вас в четыре вечера. Еще вопросы есть?

– Водички бы, хоть капельку, – как по заученному, опять заканючил Илья.

– Принесу, принесу я вам влажную тряпочку, как обещала, – и по-матерински ласково проговорила: – Лежите, больной, отдыхайте.

Однако отдохнуть не удалось. Через минуту буквально ниоткуда вдруг вырос сбоку перед кроватью седой и кудрявый хирург. Осмотрел участливо, взглядом спросил: ну, как, мол, жив, курилка? А рука-то у доктора, заметил Илья, тянется под кровать. И уже оттуда поднимает и выносит на свет мешочек с присоединённой прозрачной тонкой трубочкой, а в мешочке что-то плещется, но Илье с подушки не разглядеть.

– Вот и ладненько, вот и славненько, – заприговаривал довольный обладатель седых кудрей.

– А что, собственно, ладненько и славненько? Лежу привязанный, даже пить не дают…

– А то и славненько, что заработала ваша печень. Видите. – Врач поднёс ближе к Илье мешочек. – Как плещется, желчь родимая! А то ведь как остановилась ваша печень, так и полез творог, белый и рассыпчатый. А теперь-то уж точно будете жить!

– Доктор, я здесь лежу и чувствую, что у меня повязка на брюхо сползла. Так ведь быть не должно?

– Что не должно? – переспросил кудрявый и, чтобы лучше рассмотреть, откинул одеяло. – Всё на месте. Вам показалось…

– А как там моя грыжа?

– Нет больше никакой грыжи, – огорошил Илью врач.

– Как нет?

– А вот так и нет! Убрали попутно…

Если бы Альков не был крепко притянут к кровати, он бы от неописуемой радости точно бы выпрыгнул из неё и пустился в пляс! Так вот просто взяли и между делом убрали. Ай да молодцы вы, дорогие мои доктора! Разом и – двух зайцев прихлопнули!

Врач ушёл, и минуты через две вернулась медсестра с мензуркой и бинтом. Смяла его и, обмакнув в воду, провела влажным комком несколько раз по губам Ильи. И, пожелав спокойной ночи, удалилась. Удивительно, но Алькову стало легче, эйфория таяла, мысли обретали определённую стройность и последовательность. Илья еще раз осмотрелся вокруг себя. «Кровать, конечно, какая-то навороченная, с подъёмником и прочими удобствами, сроду таких не видал. Да ведь и в реанимации, даже и на экскурсиях, не приходилось бывать ни разу», – хмыкнул про себя Илья.

С левого бока возвышалась стойка с гирляндой микстур в перевёрнутых бутылочках, а на сгибе руки Илья, скосивши взгляд, рассмотрел катетер, от которого к одной из ёмкостей тянулась матовая трубка. Справа выше изголовья находилась неведомая аппаратура с мигающими разноцветными то ли кнопками, то ли лампочками. От этого сундучка провисал провод к правой руке лежащего, которую выше локтя облегала тугая, с тремя широкими полосами, скоба из плотной материи, как понял Илья, для измерения давления. И, словно демонстрируя пациенту своё предназначение, в этот миг что-то щёлкнуло в аппаратуре, провод напрягся, полоски наполнились воздухом, скоба начала сжиматься, а на узеньком экране замелькали меняющиеся красные цифры. Они остановились, и Альков прочитал: 140/90. «Всё понятно – это автоматическое измерение моего давления. Что ж, неплохо. Глянем-ка на часы, что на дальней стенке: восемнадцать тридцать. Запомним. Теперь будем ждать следующего подключения, чтобы точно засечь интервал. Пригодится, когда они выключат свет и уже нельзя будет увидеть точного времени. Спать, как я полагаю, не придётся. На спине сроду не спал, да еще и привязанный… буду складывать минуты, суммировать… ничего, за те четыре с половиной часа, что во мне ковырялись, небось уж выспался на две ночи вперёд», – шально подумалось Алькову.

Когда в другой раз опять щёлкнуло в электронном сундучке, Илья бросил взгляд на циферблат часов, мысленно высчитал промежуток времени, вышло двадцать минут. И стал ждать, когда в палате погасят свет, чтобы заняться задуманными подсчётами. Какое-никакое, а это было дело, и оно наверняка поможет скоротать длиннющую октябрьскую ночь.

В общем-то так и получилось. Несколько раз за дежурство к кровати неслышно подходила медсестра с фонариком, меняла опустошённые бутылки на полные и так же бесшумно удалялась. Альков понимал, что она не включает общий свет, чтобы его лишний раз не беспокоить, и поэтому лежал с закрытыми глазами и делал вид, что спит. Пусть так оно и остаётся.

Рано утром при включении в палате света Илья в первую очередь глянул на настенные часы и сравнил время, что они показывали с тем, что он насчитал. Расхождение оказалось всего-то в несколько минут. «Значит, еще на что-то гожусь». – Илья довольно улыбнулся.

Что ни говори, а настроение и жажда жизни хоть потихоньку, но просачивались в измотанное и располосованное тело Ильи. Если и прежде-то в критические минуты чувства обречённости он не испытывал, была усталость и окутывало смирение, то сейчас, когда многое позади, организм, избавленный от смертельной опасности, начинал оклёмываться и включать все свои ресурсы выживания.

В девять пришёл Павел Николаевич. Видно было, что он бодр и свеж.

– Как самочувствие, больной?

– Да вроде жив…

– Вот-вот, оно то самое… Вчера по лезвию прошли. – Хирург помедлил и покачал коротко стриженной головой на крепкой шее. – Убрали грыжу, извлекли камешек и гнилой пузырь, а дальше что делать, не знаю… Сплошное месиво… где протока, не понять. Я с отличием закончил институт, практика не одни десяток лет, а с подобным не сталкивался. И Фёдор Степанович, мой ассистент, ну, он принимал вас, тоже руки опустил. Звоню завотделением, так, мол, и так… полный ступор. Он быстро прибежал и уже сам закончил, а мы лишь помогали.

– Ну, вот вам, Павел Николаевич, и тема для диссертации, Вы же всё, наверно, засняли?

– Да не о том речь. Я ведь специализируюсь на этом, кучу научной литературы изучил и перелопатил за жизнь, а чтобы вот так, это впервые. Хорошо, Александр Викторович более опытный, он только увидел – сразу приказал выскабливать всё и сам нарезал новую протоку.

Поэтому вам и запрещено пить любую жидкость, пока новый канал не закрепится. Есть у вас здесь родные и знакомые?

– Есть, дочь, сестра жены с мужем…

– Пусть купят медицинский бандаж. Вам для скорейшего выздоровления необходимо больше двигаться.

– Обязательно скажу. А вам, Павел Николаевич, отдельное спасибо за грыжу.

– Пустяки. Вы, главное, настраивайтесь на жизнь. Смотрите, вот и желтизна с кожи спадает, а это уже хороший признак. К вечеру, думаю, переведём в палату, а пока отдыхайте, набирайтесь сил.

Те двадцать дней, что провёл Илья после операции в больнице, пролетели быстро, само хирургическое отделение так живо напоминало то давнее, что на родине, где он лежал в юности, что иногда появлялось ощущение, что он просто путешествует во времени.

Такой же длинный и всегда чистый коридор с палатами по обе стороны, процедурный кабинет, приветливые хлопотуньи-медсёстры, только, как отметил про себя.

Альков, иглы на шприцах в отличие от тех толстых советских стали такими тонюсенькими, что уколы были как укусы комара и практически не причиняли боли, или, может, с возрастом просто ощущения притупились.

После того как привезли его в палату из реанимации, соседи, посочувствовав, сразу же предостерегли, что, мол, скоро начнутся отходняки, и тогда тебе, дескать, возможно, и придётся обратиться к медсёстрёнкам за обезболивающим. Некоторые в таких случаях, бывает, так коматозят, что и на стенку лезут…

Илья честно прождал больше суток, когда же его накроет раздирающей болью отходняков, однако так и не дождался. Да, под повязкой ныло, но вполне терпимо. Раз в три часа к его кровати подходила пожилая санитарка, сливала в своё ведёрко из полиэтиленовых пакетов, коими он был обвешан, как новогодняя ёлка игрушками, всяческие мутные жидкости и гной, что через трубки вытекали из него, и уносила прочь из палаты. На третий день в очередной раз Илья не стал ждать санитарку, а сам поднялся, собрал все свисающие пакеты в один большой и потихоньку, держась за стенку, отправился в туалет, там опрастал их в унитаз и так же по стенке вернулся в палату, где его ожидала с недоумением во взгляде пожилая санитарка.

– Мне лечащий врач рекомендовал больше двигаться, – улыбнулся Илья. – Вот я и решил – чего ждать-то?..

– Ну, если что, зовите. Я всегда рядом…

Почти каждый день его навещала дочь, регулярно приезжали на машине сестра жены Ирина с мужем. Сегодня они принесли бандаж. Илья примерил, прошёлся по коридору, понравилось. Хотя, как выяснилось, этот обтягивающий корпус своеобразный корсет ему и не был нужен – шов тянулся от солнечного сплетения и до пупа, и даже при наклонах это место никак не напрягалось, потому что находилось высоко, на безопасной так называемой белой линии, но всё равно с бандажом было как-то поспокойней.

– Илюша, давай всё-таки поговорим, – завела о своём Ирина. Она была старшей сестрой Татьяны, после выхода на пенсию приторговывала овощами на рынке и считала своим правом иногда наставлять младшую сестру и зятя. – Люди тебя, можно сказать, спасли, вытащили с того света, и мы просто обязаны твоего Павла Николаевича отблагодарить. Деньги у нас есть. Думай, как передать.

– Ира, я в жизни никогда и никому не давал взятки. – Илья обернулся к сидящему рядом, как всегда, молчаливому Аркадию и пожал плечами. – Не знаю даже, как это делается… И потом, сколько надо сунуть – пять тысяч, десять, а может, все сто?!

– Ты аккуратно так, вроде как между прочим, поузнавай у медперсонала – какая у них такса… оглянись вокруг… это сегодня происходит повсеместно… а людям приятно…

– Ирочка!.. Я уже расспрашивал, сколь им платят. Вон даже наша санитарка баба Клава, она беженка со Средней Азии, и та говорит, что около двадцати тысяч на руки имеет, если смен хватает. Спрашивал про врачей, она сказала, зависит от операций… А если ты помнишь, Ира, то наше ЭХО расшифровывается как «экстренное хирургическое отделение». Понимаешь экстренное, то есть неотложное! И здесь работы у них каждый день хоть отбавляй! – Илья передохнул от своей тирады и усмехнулся: – Представляешь, сую я ему взятку, а кто-то заметил, передал по начальству, его замели, показательно ославили и выгнали с волчьим билетом, а то и в кутузку упрятали! И потом, это ведь государственное учреждение, а не базар. И внимание к больным самое что ни на есть… я даже и не мечтал, что с таким встречусь… А то поганый ящик включишь, а там только и слышно: всё разворовали, всё куплено, короче, ржавые кранты… спасайся, кто может… полная полундра…

– Ну, ты всё-таки подумай… А то как-то не очень…

– Всё, Ира, очень! А подводить под монастырь хороших людей не буду. Ты меня знаешь!

– Ира, Илюша, наверное, прав, – подал голос Аркадий. – Что ты заладила: деньги, деньги… Ему изнутри лучше видно. Да и обстановка здесь, я вижу, подходящая: везде чисто, полы всегда протёрты, проветрено. Так напоминает наше, советское…

– Да, Аркаша, мне тоже… И главное – все равны. – Илья окинул взглядом холл, где они сидели. – Позавчера к нам в палату подселили пожилого армянина. Представительный такой дядька. У него над пупом грыжа, малюсенькая, с ноготок, но возраст торопит: не убрать – дальше хуже будет. Он-то сам вроде ничего, жена до вечера рядом сидела, всё что-то по-своему ворковали, переживали. А вот сын, смуглый крепыш, по уши заросший волосами, тот весь извёлся: да, как, мол, мы пролетели, надо бы сразу в кремлёвскую больницу проехать, а мы, дескать, в первую встречную… Что теперь будет? «А ничего и не случится, – отвечаю ему. – Илья усмехнулся. – Ты глянь, парень, вот Валерий, ему три дня назад аппендицит вырезали, а он уже на ногах, или Женя, что у окна, – грыжу убрали, видишь, как огурчик. Так же и с твоим отцом будет». – «Я бы заплатил, только вот кому – не знаю…» – «А никому. Вы граждане России?» – «Да». – «Полис медицинский есть?» – «Конечно». – «Тогда и беспокоиться не о чем. Здесь все такие». Наутро отца прооперировали, чуть не вся Армения собралась в этом холле, где мы сидим, и даже на лестнице толпились. Гоготали, цокали языками, восхищались хирургами, а там работы-то было на двадцать минут. Уже и дежурная медсестра подходила к ним унять их темперамент. Стало чуть тише. Удалось с мохнатым сынком перекинуться парочкой слов, так он опять запричитал, что вроде всё обошлось, но жалко, дескать, что статус у больницы не соответствует должному, то есть до кремлёвской всё равно не дотягивает… Таких уже и не вылечишь…

– Я что-то не поняла, – откликнулась Ирина. – Ты что, меня сравнил с этим… Да они все наглые и борзые, на рынке насмотрелась. Я-то хотела как лучше, ну и чтобы по-человечески отблагодарить.

– Что-нибудь придумаю после выписки…

Помня напутствие Павла Николаевича больше двигаться, Илья положил себе за правило после утреннего обхода совершать прогулки по больничному коридору из конца в конец. Получалось около ста шагов. Пройдёт туда и обратно по два раза – и вот тебе почти полкилометра. На второй день к нему присоединился Валерий, на третий – еще двое, а спустя неделю в их компании бодро вышагивал и Алексей Михайлович, сухощавый дед восьмидесяти двух лет от роду, лежавший в их палате с подозрением то ли на грыжу, то ли на онкологию. Ходили они группой, иногда молча, иногда негромко беседуя между собой. Медсёстры им приветливо улыбались, больные из соседних палат провожали долгими и разными взглядами, в которых можно было прочитать и понимание, и недоумение. Люди по характеру всякие и, соответственно, отношение к окружающему у каждого своё, и тут уж, как говорится: на чужой роток не накинешь платок и своё мнение другому не навялишь…

Спустя две с половиной недели после операции Павел Николаевич повёл Илью в рентген-кабинет. В своеобразной прихожей перед массивной металлической дверью доктор через голову разместил у себя на груди и спине две огромные свинцовые пластины, чтобы не облучиться. Илья-то зайдёт разок – и до свиданья, а у Павла Николаевича таких пациентов, наверное, пруд пруди. Как здесь не поберечься!

– Всё у вас в порядке. Протока прижилась, – сказал врач, когда они выходили из просторного, напичканного излучениями кабинета. Видно было, что хирург доволен. – Сейчас мы щипчиками передавим трубку, по которой вытекает желчь. Походите, понаблюдайте, станет нехорошо: тошнота, слабость – щипчики уберите – и ко мне. Если же всё ладом, на ночь их снимете.

Однако в течение дня Илью ничего не беспокоило, и поэтому спать он лёг со щипчиками. На утреннем обходе сказал об этом Павлу Николаевичу. Тот улыбнулся:

– Ну и славно. Будем готовиться к выписке.

– Павел Николаевич, я давно хотел спросить: а что мне теперь есть-то можно?

– Категорически нельзя острого и жирного, остальное по аппетиту. Хотя в первое время старайтесь соблюдать назначенную диету.

– А как быть с солониной? У меня дома огурцы и помидоры банок двадцать, трёх- и двухлитровых…

– Ну, вы же не будете за раз по банке съедать?

– Естественно, как всегда, огурчик покрошу или помидорчик салатом к борщу…

– Ешьте, как и прежде, однако не переедайте. И всё у вас наладится.

И вот Илья дома. Аркадий, привезший его, помог занести вещи и долго задерживаться не стал. Альков прошёл в зал, присел на диван. В квартире прибрано, форточка открыта. Свежо. Дочь на работе, а в ногах ластится котёнок. За двадцать четыре дня Дезька его не забыла, вон как рада, даже подмурлыкивает. Илья нагнулся, погладил. Вспомнилось, как она прилегала на воспалённую грудь, снимала боль. Невольно нахлынули волны благодарности к этому крохотному, пушистому комочку. Илья подхватил котёнка и прижал к себе. И снова потеплело, но теперь уже где-то в области сердца.

После того как принял душ, Альков наконец-то раскрыл бумаги, что ему на выходе из отделения вручила дежурная медсестра и начал знакомиться с выпиской из истории своей болезни. Особенно его впечатлил клинический диагноз. Основной: «Острый гангренозный калькулёзный холецистит». Перивезикальный инфильтрат. Синдром Мирризи 1-го типа. Острый холангит. Стриктура терминального отдела холедоха. Механическая желтуха. Сопутствующий: «Грыжа белой линии живота».

Из всего перечисленного Илье были понятны лишь «механическая желтуха» и «грыжа…». Остальное же – тёмный лес, однако все эти заковыристые термины очень даже поднимали настроение, просто потому что именно его организму выпала честь бороться с этими бяками и что из этой, в общем-то, нешуточной схватки Илья, безусловно, при помощи великолепных докторов, вышел победителем. А сказать проще: оказался еще нужным для жизни…

На другой день Альков отправился в магазин, выбрал самый качественный армянский коньяк, прикупил коробку дорогих шоколадных конфет и на автобусе поехал в больницу. Было близко к полудню, когда он поднялся в хирургическое отделение и спросил у дежурной, где можно увидеть Павла Николаевича.

– Он сейчас как раз в вашей палате у больного. – Медсестра, конечно же, узнала его. – Скоро должен освободиться.

Илья поблагодарил дежурную и, пройдя в холл, устроился на стуле ближе к коридору, чтобы случайно не прозевать своего доктора. Павел Николаевич его заметил первым и мгновенно сошёл с лица, побледнел.

– Вы… здесь… Что-то произошло? Вам плохо?

– Да нет, Павел Николаевич! Совсем наоборот. – Илья понял растерянность врача. – На мне теперь ни одного бинта, ни пластыря нет. Всё вчера смыл под душем…

– Вот что значит, когда человек хочет жить и стремится к этому, – больше для себя, чем для Ильи произнёс Павел Николаевич. К нему вернулся всегдашний румянец, глаза повеселели. – Какие вопросы вас беспокоят?

– Я вам гостинец принёс. – Альков протянул доктору большой цветастый пакет. – Примите, пожалуйста, от всего сердца!

– Ну, что вы, не надо бы…

– Очень даже надо! Вы меня с того света вытащили. – Илья был искренен как никогда. – И это самое малое, что я могу.

– Спасибо. – Видно было, что хирургу несколько неловко, хотя он и тронут. – Если что… обращайтесь… всегда рады помочь…

– Ну, тогда я пошёл. – Илья крепко пожал на прощанье жёсткую ладонь доктора и скорым шагом покинул отделение.