Уж коль пошли картинки университетских лет, Илья особо противиться этому и не стал – он любил те пусть теперь и далёкие, но такие родные и памятью ясные годы; да и отменное настроение вернулось, чему способствовало то, что забор высоченный наконец-то оборвался и впереди открылся вольготный цветущий луг, обрамлённый с трёх сторон дремучим и разлапистым ельником. И земляная просёлочная дорога, идти по которой – одно наслаждение, когда над тобой прозрачное голубое небо, а по нему невесомо плывут, будто направленные чьей-то заботливой и невидимой рукой, облака с золотистым солнечным подбоем по овальным краям, и в лицо струится, обволакивает мягкий, весь сотканный из луговых ароматов ветерок.

Конец августа и начало осени в Иркутске выдались воистину благодатными. Тёплые дожди проливались обильно, но, к вящему удовольствию горожан, только по ночам; орошали изогнутые каменистые улочки с глухими крашеными в серо-зелёное заборами, с возвышающимися за ними двухэтажными каменными и листвяжными домами; промывали золотые купола сохранившихся церквей; взбивали волнистые чалмы тенистых скверов и парков; освежали и насыщали озоном исторический центр города, украшенный причудливой лепниной в стиле сибирского барокко на белокаменных бывших дворянских гнёздах и купеческих особняках с миниатюрными башенками и флигельками. Не забывали освежающие ливни и о разбросанных по сопкам и лощинам вокруг Иркутска новых микрорайонах и старинных предместьях.

Седьмое сентября – международный день солидарности журналистов. Чуть больше недели, как деканат назначил Илью старостой первокурсников. Сказалось, видимо, то, что за плечами у Алькова была служба в армии и что он пришёл в университет, как тогда говорили: «от станка», с производства, со стройки. Остальные ребята, так те сразу после дембеля поступили на рабфак, и стаж у них был только доармейский, а у Ильи за два года, как снял парадку, в трудовой книжке три свежих записи. Потому, наверное, и отметили.

Всё-таки Советский Союз не зря считался страной рабочих и крестьян, а так называемая интеллигенция – это всего лишь зыбко обозначенная прослойка и, как оказалось впоследствии, ненадёжная и мстительная, да вдобавок трусоватая, чрезвычайно жидкая в коленках, зато с неистребимыми и неуёмными спесью и самомнением. Ни тогда и ни в дальнейшей жизни Илья никогда не заморачивался и не относил себя к этой категории. Когда же в смурные годы развала, изо всех щелей полезли то графья, то князья, то бароны, в огромном количестве, как пить дать, липовые, с купленными и состряпанными умопомрачительными генеалогическими деревьями, на предложения некоторых знакомцев подправить ему родословную Альков лишь усмехался: «Куда мне с моими крестьянскими корнями да в ваш калашный ряд!»

Праздновать свою солидарность вчерашние абитуриенты надумали на известном в городе острове с задорным названием «Юность», к которому с набережной была отсыпана широкая дорога с ажурным металлическим мостиком над серебристо-изумрудной протокой.

По-тихому стырили в пельменной и попавшихся на пути столовых штук двадцать ложек, столько же гранёных стаканов, пару-тройку тарелок; в складчину закупили несколько булок хлеба, колбасы и рыбных консервов, помидоров и огурцов, сметаны и лимонада, а также другую мелочь. Девчата покрошили в глубокие тарелки овощи, салат получился – пальчики оближешь. Дастархан разложили на полянке под двумя берёзами-вековушами, за которыми поблескивала дробной волной бирюзовая Ангара. И пир загремел.

Илья взял на себя обязанности тамады, а заодно и разливающего. Забулькала в кучно стоящие стаканы водка. Глаз у парня оказался верным, налито было везде одинаково: примерно по трети.

– Давайте, друзья, по первой. За знакомство и солидарность! – Широким жестом Альков пригласил однокурсников и тут же про себя отметил, что стаканы разобрали самые юные, вчерашние десятиклассники и десятиклассницы. Ребята постарше спокойно ждали своей очереди. Молодёжь выпила, поморщилась, закусила. Илья опять наполнил освободившиеся стаканы и взял себе ближний, полагая, что то же самое проделают и его послеармейские ровесники. Однако только что принявшая молодёжь быстро расхватала по новой порции водки и приготовилась слушать очередной тост тамады, а кое-кто так вообще уже приблизил окоём стакана к губам. Ну, что ж, будем учить ретивых проныр. Илья усмехнулся:

– Не с того края, ребятишки, берётесь… Как бы не выскользнуло из рук! – Альков дождался, пока они начали проглатывать спиртное, и весело выдохнул: – Гляди сюда, школяры!

И одним глотком отправил в рот содержимое своего стакана, там задержал обжигающую жидкость и, запрокинув голову назад, шумно и звучно прополоскал водкой полость рта и только после этого проглотил её, не поперхнувшись. Молодёжь побросала свою недопитую гранёную посуду и разбежалась по кустам блевать.

– Так-то оно лучше. – Илья окинул победным взглядом однокурсников. – Водяры у нас полно. Жаль, про винцо забыли. Девчонкам бы…

– Не-е, мы как все, – робко прошелестело над дастарханом. – Только ты уж, староста, больше так не делай. Мы и так всё поняли. Не маленькие…

Вечер знакомств продолжился. Коренастый и курносый, с румянцем на обе щёки Игорь Шапошников после очередной стопки вдруг ни с того ни с сего заговорил по-немецки, да так отрывисто и чисто, что Илья от неожиданности чуть не выронил ложку с салатом. Во даёт мужик!

Сидевший рядом широколицый, с узкими, как амбразуры, глазами плечистый бурят Толик Базархандаев понимающе глянул на Алькова:

– Он у нас такой еще с рабфака. Как подопьёт, только по-немецки чешет!

– А он что – из ненаших? – Илья ухмыльнулся: – Родичи поди дипломаты?

– Какой там! Чалдон конченый! Из Киренска.

– А это где?

– На Севере, на Лене.

– Видно, парень-то крепкий, – сказал Илья и через трёх человек между ними громко, чтобы перебить поток иноземной речи, обратился к Шапошникову: – Игорёк, у тебя как со спортом? Амбал-то еще тот!

– Да никак, – добродушно откликнулся Игорь. – Так, иногда балуюсь классикой.

– Между прочим, КМС по греко-римской борьбе, – встрял в разговор Базархандаев.

– Ого! – оценил Илья. – А по-немецки шпрехать где выучился? На тренировках?

– Рядышком! – Крепыш заулыбался во весь свой румянец. – Училка от Бога попалась, из военных переселенцев с Поволжья. Как-то так всё и пошло…

– Игорёшка – клёвый пацан, – непринуждённо бросила на кон свои три копейки Наталья Редискина, полная рабфаковка, с пышной причёской и вызывающей грудью. – Он на выпускных за меня всё написал, на целых две страницы, я только оттараторила по-фрицки и – четвёрка в кармане. – Девушка со хмельком в подведённых озорных глазках ухмыльнулась: – Так же, Игорёша?

– Редискиной больше не наливать! – весело зашумел Шапошников.

– А у меня, родненький, сам знаешь – норма! Теперь только лимонад.

– Нам больше достанется!

Садилось солнце за верхушки подёрнутых лёгкой желтизной тополей в прибрежном сквере, когда пьяненькие студенты весёлыми группками, миновав ажурный мостик, поднялись на широкую набережную с высоким бетонным парапетом с одной стороны и старинным парком, с другой, и направились к огороженному тяжёлыми цепями памятнику историческим деятелям, внёсшим весомый вклад в освоение Сибири. С трёх сторон на мраморном постаменте расположились барельефы Ермака Тимофеевича, Сперанского и Муравьёва-Амурского. На четвёртой, поблескивающей тёмной мраморной полировкой, грани, орёл, правда, без венценосных корон на двух пернатых головах, держал в своих мощных когтях развёрнутый свиток с императорским указом о начале строительства Транссибирской магистрали. В небо с внушительного постамента уходила высоченная огранённая стелла, в начале двадцатых заменившая стоявшего до революции на этом месте бронзового императора Александра Третьего, мощного бородача при эполетах, в атаманке, с саблей на боку и сапогах гармошкой, благодаря которому и была задумана и осуществилась поистине грандиозная задача соединить, прошить всё пространство Россиийской империи прочной и надёжной нитью железной дороги – Транссибирской магистралью.

Выйдя на набережную, ребята разбрелись кто куда; и как пошутил идущий рядом с Ильёй Толик Базархандаев: «Народ сбился в кучки по интересам, а мы давай-ка порулим в общагу, пока совсем не окосели…».

Илья уже досматривал беспокойный третий сон, когда в их комнату резко и требовательно постучали. Еще до конца не придя в себя, он в темноте добрёл до двери и щёлкнул замком, открывая. В коридоре стоял взъерошенный Володя Дубровин.

– Игорёк залетел в медяк! Надо выручать!

– Где загребли?

– Да у памятника же! Его шкивало, а мусора на ППСке мимо ехали. Вчетвером еле справились. Они его в заднюю дверь, где кутузка, а он ноги разбросит, упрётся в обшивку, оттолкнётся и – сальто назад. Хорошо хоть обошлось без дубинок!

– Как спасать-то?

– Редискина придумала, сейчас она пёрышки почистит. – Володя пьяно икнул. – Накрасится и – вперёд! Сказала: надо сопровождающих… Буду, мол, роль оскорблённой невесты исполнять. И еще просила побыстрее успевать, а то как бы наш немец не забуянил да дров не наломал в этом грёбаном вытрезвителе!

– Добро, подожди – я только морду в умывалке освежу.

– Да ни к чему! Мы вовнутрь-то и не сунемся, а то сграбастают для компашки. Наташка сказала, что всё провернёт сама. Ты, Илюша, рупь не забудь. Скидываемся на штраф. Я уже рублей пятнадцать собрал, еще хотя б червончик.

– Держи, Володенька, трёшку, и всё же обожди чуток. Зубы почищу да сполоснусь. – Альков глянул на ручные часы и вдруг не к месту весь просиял: – Ого! Я почти два часа продрых, и теперь вообще ништяк! А если еще и лаврушкой заем, то хоть за руль! Ни одна манда не учует!

Протрезвляющее милицейско-медицинское учреждение располагалось не так уж и далеко. Скорым шагом миновали парк культуры и отдыха на холме, спустились по широким ступеням бетонной лестницы к Торговому центру и, пройдя метров тридцать по бывшей Арсенальной улице, свернули в стиснутый дореволюционными малоэтажными, мрачноватого вида каменными зданиями тупичок, где уткнулись в высокие железные ворота. Они были приоткрыты. Илья с опаской заглянул вовнутрь.

Фонарь над подъездом в глубине дворика освещал не только высокое крыльцо и зарешёченное, задёрнутое шторами окно рядом с массивной дверью, но и захватывал часть асфальтированной площадки, на которой тускло отблескивали краской силуэты двух автомобилей: жёлтого уазика ППС и тёмно-синего с высоким глухим кунгом внушительного ГАЗ-53 с решёткой на оконце боковой двери и ядовито-красной полоской вдоль всего борта.

– Мальчики! – весело обратилась к друзьям Редискина. Илья обернулся и окинул однокурсницу с ног до головы. Если сказать, что она выглядела эффектно, то это ни о чём! Наталья смотрелась ну не слабее, чем заморские дивы, красочно-иллюстрированные плакаты с их впечатляющими формами и нарядами привозили со своей более раскрепощённой, нежели СССР, родины монгольские студенты для фарцовки здесь. – Я предлагаю Илюше пойти со мной. Я невеста, ты – дружка жениха. Спектакль за мной. А ты, Володенька, гони-ка собранную капусту, а сам постой в тенёчке на шухере. Тока прошу – не высовывайся. – Редискина не сдержалась, хихикнула: – От тебя разит, как из пивной!

– Да я сильно-то и не лезу! – огрызнулся Дубровин, передавая Редискиной смятые купюры. – Можешь не считать – здесь аккурат двадцать пять целковых.

Дверь, как и положено в таких местах, была окрашена в холодный серо-коричневый цвет и оказалась наглухо закрытой, однако рядом на стене выпукло белела крупная кнопка. На неё и надавил Илья, но недолго, чтобы не раздражать хозяев, а так, чтобы услышали. Не прошло и минуты, как скрипнул засов и из двери просунулась короткостриженая голова и полплеча с сержантским с тремя лычками погоном.

– В чём дело, граждане? Вы к кому? – И едва ли не в ту же секунду дверь распахнулась настежь, почти приветливо, если, конечно, такое словцо уместно в подобных заведениях. Милиционер оказался молодым парнем, и всё стало понятно. – Что на улице стоять – проходите в помещение.

– Уважаемый товарищ милиционер! – вежливо обратилась Наталья к пожиравшему её голодными глазами рослому сержанту, выдержала паузу и просительно, сбиваясь от волнения, спросила: – Вы не проведёте нас к своему начальству по чрезвычайно неотложному делу?

– Так точно, – бодро и несколько невпопад вскинулся сержант и галантно широким жестом мосластой пятерни пригласил Редискину в глубь помещения. – Прошу следовать за мной.

На Илью этот бравый собиратель по городу пьяных сограждан даже и не глянул. Альков потоптался на месте, вздохнул и поплёлся вслед за уходящими.

– Мы, товарищ командир, в Иркутске проездом, – услышал Илья, переступая порог небольшого кабинета. Редискина уже сидела у стола на стуле с высокой спинкой напротив сухощавого капитана с усталыми глазами. – Едем из Тулуна в Улан-Уде. Завтра, после обеда, должны быть в загсе. От вас на читинском в полночь, – на ходу придумывала разбитная однокурсница. – Пока закупались в вашем торговом центре, потерялись на этажах. Хватилась, нету… Всё уже обежали, теперь вот к вам.

– Как я понял, – бросил короткий проницательный взгляд капитан на Наталью. – Вы желали бы заполучить своего жениха. Но это не так просто. Если он у нас, придётся ждать до полного вытрезвления.

– А поезд?..

– Товарищ сержант, проведите гражданку на опознание, – оставив вопрос без ответа, распорядился начальник. И, пододвинув к себе какие-то бумаги, углубился в чтение, давая понять, что разговор окончен.

– Большое спасибо, товарищ офицер. – Пышная Редискина легко вспорхнула со стула и, демонстративно покачивая бёдрами, плавно направилась к двери.

«Ну, вот это-то уже чересчур! Чего его раздражать? Поди еще психанёт и прикажет вышвырнуть вон», – мысленно попенял сокурснице за её вызывающие вольности Илья, однако капитан лишь мельком посмотрел той вслед и опять вернулся к своим бумагам.

Прошли через сумрачный коридор, завернули за угол и оказались перед обитой жестью дверью с длинной плоской щеколдой и большим глазком, сейчас прикрытым круглой металлической шторкой на болте. Сержант включил свет в камере, выключатель был рядом на стене, снаружи, звякнул засовом и, открыв дверь, впустил посетителей внутрь.

Кровати стояли в три ряда, по восемь в каждом. Подушки, простыни, шерстяные одеяла – всё выглядело довольно пристойно, и сама обстановка чем-то напоминала просторную больничную палату. Вот только тяжёлый и спёртый дух… Пациенты спали, кое-откуда раздавался храп, иногда доносилось то ли бормотанье, то ли лёгкое постаныванье. На включенное освещение никто никак не отозвался. Кто-то еще пребывал в хмельном беспамятстве, кто-то, отмучившись угрызениями совести, лишь недавно провалился в спасительное забытьё.

– Товарищ сержант, – радостным шёпотом обратилась Редискина к провожатому. – Мой Игорёк – вон он, вторая кровать от окна. Я бужу?

– Только потихоньку.

Наталья прошла между двух рядов и сразу же затормошила спящего Шапошникова за выпрастанное из-под одеяла могучее плечо:

– Хватит дрыхнуть. Вставай, дружок. А то на поезд опоздаем.

– А, это ты! – Сонный Шапошников сел на кровать и заозирался вокруг.

– Поднимайся живей! – рыкнул подошедший сержант. – Не заставляй невесту ждать…

– Какая невеста… – Игорь всё никак не мог продрать глаза. – Это Редискина. Однокурсница.

– Это я-то тебе однокурсница? – спасала положение Наталья. – Вы слышали, товарищ сержант? Ишь ты, допился до чёртиков, женишок… Ничего, приедем домой, я тебе устрою цыганочку с выходом. Грамма на свадьбе не дам выжрать! Будешь мне молочко через тряпочку цедить!

– Ну-у, это уж вы зря. – Видно было, что пылкую речь «невесты» сержант принял близко к сердцу. – Нельзя, чтобы на собственной свадьбе жених и не выпил за ваше здоровье.

– Ну, это, товарищ сержант, вообще-то, наше, семейное, дело, – примирительно обронила Редискина и так вроде бы небрежно бросила Игорю: – Пошли одеваться. Поезд ждать не будет.

– Никуда я не пойду. – Игорь обвёл мутным взглядом помещение и отрезал: – У меня здесь такие козырные друзья, я корешей ни за что не брошу…

Здесь уже сержант не выдержал, широко шагнул с сидящему, покачиваясь, Шапошникову и, профессионально просунув свою руку тому под мышку, приподнял парня с постели и резко встряхнул:

– Ты мне еще повыступай, женишок! Как на «лягушку» определю, мигом протрезвеешь!

При упоминании загадочной лягушки Илья непроизвольно вздрогнул и тут же невесело усмехнулся. Из рассказов знакомых, побывавших в медвытрезвителе, он знал, что это такое. Если вдруг кто-нибудь не подчинится, забуянит, то эти дюжие молодцы втроём скрутят пьяного, оттащат в отдельную глухую каморку с широким топчаном посредине. Распнут его, бедного, раздетого до трусов и майки, горизонтально; закрепят кисти рук и лодыжки ног в тугих петлях из сыромятной кожи, и один, как в тисках, в своих ладонях сожмёт буяну голову, чтоб не дёргался, другой вафельным полотенцем закроет рот от доступа воздуха, а третий в это время поднесёт к ноздрям влажную ватку, обильно пропитанную нашатырным спиртом. Ребята с обречённым хохотком делились, что, мол, хуже этой процедуры в жизни ничего с ними не случалось. Представляешь, говорят, шары из орбит вылазят и лёгкие разрывает, а мозги вообще плавятся! Некоторые, дескать, даже вырубаются… Но зато трезвеешь, как огурчик!

– Не надо лягушек, командир. – Илья подошёл ближе. – Я его сам отведу, куда покажешь, чтоб одеть. А то ведь поезд и правда ждать не будет…

– А!.. И ты здесь, Илюша, – счастливо улыбнулся Шапошников, приобнимая свободной рукой Алькова за шею. – Как я рад тебе, дружок.

– Не дружок, а дружка, – поправил Илья. – Иль ты забыл?

– Какая разница. Ты знаешь, сколь у меня здесь друзей? – Игорь полным обожания взглядом еще раз обвёл соседние кровати с наперебой храпящими мужиками и с чувством заключил: – Так перезнакомились, что не разлей вода. Мне здесь лафа! Оставайся с нами, Илюша…

– Мы уже и денюжку приготовили, – игриво перебила Наталья, обращаясь к сержанту. – Скажи, служивый, куда платить.

– Это к капитану, – смягчил тон сержант и приценивающе еще раз оглядел Игоря. – Так-то вроде ваш жених и на ногах стоит, да и речь связная, может, и отпустит… А до вокзала как добираться будете, путь-то неблизкий?..

– А мы как выйдем, такси поймаем, – быстро нашлась Наталья и ухмыльнулась: – Не на себе же его переть. В вагоне отоспится. Здесь другое, сержант. Документы Игорька остались с вещами в камере хранения. А они ведь вам нужны.

– Ваши-то с вами?

– Да… вот они. – Редискина полезла в сумочку.

– Не надо. Это я так, для порядка. Просто, как стану в журнал учёта писать, скажете все его данные.

– Ладушки. – Наталья беспечно поправила изящный ремешок сумочки на оголённом загорелом плече. – Ну что, пойдём к начальству?

Всё остальное провернула Редискина одна. Илья лишь помог одеться хмельному однокурснику, спасибо, тот вёл себя почти спокойно, хотя иногда и взбрыкивал да порывался вернуться к закадычным дружкам в камеру с добротными кроватями и зарешёченными оконцами под потолком. И, конечно же, ни о каком такси не могло быть и речи. Всё до копейки оставили в медвытрезвителе.

До общаги по ночной прохладе добрались пешком, за этот час Игорь окончательно пришёл в себя и теперь лишь блаженно улыбался, когда Илья и Наталья весело потешались над ним, в лицах показывая, как он ни за что не хотел покидать сумрачные казенные стены, а Володя Дубровин неслышно плёлся рядом и сонно поглядывал на них. Ему смертельно хотелось спать, ну, прямо хоть падай на ближайшую скамейку, вытягивайся и дрыхни до утра.

Ах вы, деньки золотые студенчества! Столько радостного, фантастически беззаботного, а порой и забавного накатывает и согревает сердце всякому из тех, кому посчастливилось однажды окунуться в эту благословенную страну дерзких и задумчивых, весёлых и находчивых парней и девчат.

Экзамен по теории и практике советской журналистики, по мнению Ильи, да и многих ребят, был не самым сложным, но закавыка заключалась в том, кто принимал его. Шархунай Андреевич Раднаев вёл лекции без огонька, однотонным, убаюкивающим, тихим баритоном, при этом часто материал зачитывал по раскрытому перед ним учебнику. Так что за пару, а она длилась около полутора часов, некоторые из студентов на задних партах могли не то что подремать, но и хорошо выспаться. Он, кстати, видя это, никого не будил и вообще в процессе занятия не делал никаких замечаний. Но, как стращали старшекурсники, этот благообразный с виду преподаватель-бурят всё помнил и на экзаменах, если кто-то при ответе плавал, сбивался, то Шархунай Андреевич брал зачётку, каллиграфическим почерком выводил «неуд» и ровным отеческим голосом напутствовал выходящего из аудитории:

– Спать на лекциях надо меньше. Пересдача осенью.

Зная это, однокурсники Ильи с подачи всё той же Редискиной придумали один хитроумный ход. Первыми на экзамен запускали отличников; подойдя к столу преподавателя, кто-нибудь из них незаметно брал не один, а два билета, называл номер одного и шёл готовиться. После, как правило, блестящего ответа студент выходил в коридор, где его с нетерпеньем ожидали. Он быстро передавал припрятанный второй билет; у принявшего было полчаса на подготовку шпаргалки. И, естественно, что Раднаеву этот студент называл номер переданного ему билета, а не тот, что только что взял в руки со стола. Проходя к своему месту для подготовки, парень или девушка ухитрялись сунуть этот новый билет тому, кто через минуту пойдёт отвечать и потом сумеет вынести его в коридор. Конвейер начинал работать. А чтобы по окончании экзамена у Раднаева не возникло даже малейших подозрений, последний из отвечающих тихонько подкладывал свой второй билет в стопку на краю стола, где лежали уже использованные, или – если не было возможности сделать это – принимая зачётку из рук Шархуная Андреевича, незаметно ронял билет на пол, желательно под стул преподавателя. И – всё шито-крыто.

Ниже четвёрок их курс на экзаменах у Раднаева не получал.

Теплело на сердце у Ильи и при воспоминании о лекциях Лидии Андреевны Азьмуко по истории зарубежной литературы. О её требовательности и придирчивости по университету ходили легенды одна страшнее другой. Как на диковинных, но однако нередких экземпляров их факультета указывали им, тогдашним второкурсникам, на вполне себе приличных с виду преддипломников, которые в своё время прославились тем, что сдавали Азьмуко зачёты лишь с шестого, а то и с восьмого раза.

Вот и надумали Альков с Дубровиным сыграть на опережение. Еженедельно вечерами по средам в своей аудитории Азьмуко проводила факультативные занятия и консультации. Друзья и решили посетить их несколько раз, чтобы примелькаться преподавателю, послушать, подискутировать – словом, втереться в доверие, а там, глядишь, Лидия Андреевна своим знакомцам и сделает какую-нибудь приятную поблажку. Однако неподготовленным ходить на такое не резон, женщина она, по всему, не только умная, но и проницательная, да и ребятам зарубежка Средних веков и эпохи Возрождения нравилась. Прочитано было достаточно, но надо, по их мнению, всё-таки подстраховаться, а в этом случае самое разумное – это если еще раз прозубрить и освежить в памяти академические предисловия к знаменитым романам того же Рабле или Сервантеса. Гаргантюа и Дон Кихот варианты беспроигрышные, а если своё мнение еще и подкрепить цитатами мудрых литературоведов, то зачёты, можно сказать, в кармане. С примерно такими мыслями, окрылённые, студенты и расселись на первых партах в предвкушении скорых и неминуемых побед.

– С чем пожаловали, молодые люди? – обратилась к ним Лидия Андреевна. – Какие вопросы возникли у вас в процессе изучения?

– Мы только что закончили читать Сервантеса, – бойко начал Илья.

– И Рабле…

– О! Это очень хорошо. – Преподаватель одобрительно покивала головой. – Тема любопытная и обширная… наше обсуждение, я думаю, начнём с того, что вы поделитесь со мной своими впечатлениями от прочитанного и расскажете о тех выводах, к которым пришли.

Дубровин и Альков наперебой принялись пересказывать всё, что прочитали и запомнили в предисловиях. Азьмуко поначалу внимательно, не перебивая, слушала и ласково переводила свой взгляд с одного на другого, но с каждым разом в глазах преподавателя почему-то оставалось всё меньше и меньше ласковости, её сменяли непонятная им отстранённость и некое разочарование. Наконец преподаватель не выдержала и довольно резко прервала их прописные словоизлияния.

– Молодые люди! За кого вы держите меня? – Азьмуко усмехнулась. – Неужели я за более чем двадцатилетнюю преподавательскую практику не смогу отличить мысли студентов от академических заключений? Зачем пересказывать то, о чём я давно знаю? Я вам могу сделать постраничные ссылки на те цитаты из предисловий, коими вы здесь сыплете. Мне интересны вы сами, ваши размышления… Никогда впредь категорически не читайте никаких предисловий, они лишают вас самостоятельности, навязывают чужое мнение. Вообще-то, вы читали сами произведения или, чтобы прийти сюда, хватило и предисловий?..

– Конечно же, читали! – в один голос воскликнули студенты.

– А теперь забудьте всё то, что вызубрили из предисловий, и постарайтесь вспомнить свои, а не какие-то заёмные впечатления и мысли от прочитанного.

– Дон Кихот, герой сам по себе неожиданный, до этого практически не встречавшийся в литературе, – начал первым Илья. – Хорошо его чудаковатость и неотмирность показывают те же сражения с ветряными мельницами; под стать ему и верный Санчо Панса. Дуэт изумительный и неповторимый… Однако, на мой взгляд, самое интересное в произведении – это та необычная идея, которую вложил Сервантес в свой роман, и ведь она остаётся актуальной и сегодня, спустя более четырёхсот лет после написания.

– И какая же это идея, позвольте полюбопытствовать? – живо откликнулась Лидия Андреевна.

– А то, что надо быть очень разборчивым при выборе чтения, а то ведь можно и рассудка лишиться, как тот же Дон Кихот, начитавшийся рыцарских и любовных романов. И особенно это касается людей впечатлительных, я бы сказал, пограничных в своём восприятии окружающего мира. И, как правило, добрых и отзывчивых по своей натуре.

Взгляд у Лидии Андреевны стал опять ласковым, и она уже намеревалась что-то возразить, но, опережая её, в разговор встрял Володя Дубровин. Преподаватель энергично повернулась к нему.

– А я бы хотел поговорить о раблезианстве как явлении в средневековой жизни. По-моему, Франсуа Рабле своим романом со страной Утопией просто запечатлел на века те чаяния и надежды, что были у людей его времени. Они ведь не всегда ели досыта, частые эпидемии, войны разоряли Европу. И эта книга, главный девиз которой заключался во фразе: «Делай, что пожелаешь», была нужна как отдушина – она стала гимном космического чревоугодия, торжества плоти, бесконечных, обильных пиршеств и несусветного обжорства, этаким воплощением мечты о примитивном, на уровне желудка, благоденствии…

С этой беседы и покатились золотые вечера, которые теперь каждую среду студенты проводили в обществе Лидии Андреевны Азьмуко, с виду такой строгой и неприступной, но по-настоящему образованной и остроумной, открывшей им чрезвычайно колоритный и мистический, многообразный и непредсказуемый мир зарубежной литературы с истинной его стороны, а не с той, что, к сожалению, в те годы всё еще можно было встретить и в средней, и в высшей школах как плоды некоего преподавательского начётничества и менторства, когда персонажи произведений делились на положительных и отрицательных героев и рассматривались исключительно лишь с пресловутых классовых позиций. А чёрно-белая, с изрядной примесью серости картина, она, как известно, мало привлекательна, и не только в художественном смысле и ракурсе, а и вообще…

Литературные факультативы Азьмуко кроме прочего стали для Ильи той путеводной звездой, ориентируясь на которую, он отныне всегда шёл по жизни, не сбиваясь. Если до этого Альков многое, о чём они на встречах горячо спорили, чувствовал интуитивно, неоформленно, словно брёл наугад в густом тумане, то теперь в сознании проступила ясность и чёткость, и он понял: чтобы чего-то стоящего достичь, нужно быть прежде всего самостоятельным и самодостаточным, а не жить с ветру, пусть он иногда случается даже и попутным.

«Да уж, – подумал Илья, медленно возвращаясь из тех незабываемых лет в сегодняшний день. – А ведь мы с Володей уже тогда, в восьмидесятых, обсуждая эти провидческие романы, пусть и интуитивно, но угадывали теперешнее времечко, когда непотребного чтива полные книжные развалы, а от обжорства и неуёмного потребления половина человечества настолько растолстела и ожирела, что давно уже перегнала и Гаргантюа, и Пантагрюэля… вместе взятых… Так что пока что сбывается гениально, хотя, правда, и с саркастической горчинкой, очерченная промыслительными средневековыми писателями перспектива нашего бытия!»