За четверть века аэропорт Южно-Сахалинска не изменился. То же двухэтажное широкое здание со стеклянной восьмиугольной диспетчерской наверху, на черепичной крыше армированные решётки, тарелки и паутины антенн. Вот разве что привокзальную площадь не узнать, её расширили внушительной автомобильной стоянкой, а слева на бывшем пустыре разбили зелёный сквер с фонтаном. И шоссе из аэропорта в город из всегда разбитой двухполосной дороги превратилось в гладкую четырёхполосную, со всеми разметками магистраль.

Южно-Сахалинск… Город молодости, он, как драгоценная брошь, огранён цепью изумрудных сопок и горных хребтов. Русские мореходы и землеоткрыватели здесь впервые высадились из своих быстроходных кочей еще в конце XVII и начале XVIII века. В XIX начали активно обживать, сначала в центре острова поставили острог Александровский, через некоторые годы спустились на юг и в 1882 году на берегах нерестовой и полноводной Сусуи основали село Владимировку. С местными, а это почти европейцы по обличию айны и низкорослые узкоглазые нивхи, русские быстро нашли общий язык. Вместе рыбачили, охотились, те обитали в основном на побережьях, а наши предки еще и раскорчёвывали схожую с тропическими дебрями тайгу, высвобождая место под будущие посевы овощей и злаков.

Когда в 1905 году после поражения Российской империи в Русско-японской войне половина Сахалина отошла самураям, высадившиеся сюда победители за один день сожгли и добротные избы Владимировки, и деревянный православный храм на пригорке, а прицерковное кладбище, разбив могильные плиты, сравняли с землёй, то есть сделали всё для того, чтобы и самой памяти о пребывании здесь русских не осталось…

Илья, глядя в окно из салона рейсового автобуса на пробегающие мимо роскошные коттеджи, раздумчиво покачал крепкой головой. Что мы за народ… неосторожный, незлопамятный, доверчивый и безалаберный… хотя, может, в этом и есть наша сила, широта и отличие от других… некоторые вон при непрекращающейся после гибели великого Советского Союза турбулентности так самозабвенно и бессовестно принялись сочинять и перевирать свою куцую, в общем-то, историю и надувать щёки о прошлом своём величии, что и читать-то такую чушь даже как-то неловко. А у нас столько всего прожито и нажито за более чем тысячелетнюю историю, что хватит не на одну сотню увесистых академических томов, мы же беззаботно сами от себя отмахиваемся, а некоторые перевёртыши из бывших наших и свеженапечённые «учёные» из инородцев так еще и активно приворовывают, откусывая жирные куски от российских былинных и героических, достославных событий и хроник. Щедрость с нашей стороны не вполне уместная. Каждый сверчок должен знать свой шесток… сказочники грёбаные…

После 45-го, по возвращении Сахалина и Курил, советская власть не стала прибегать к излюбленным некоторыми известными этносами методам выжженной земли, просто перестроила добротные каменные здания, причалы, рыбозаводы, целлюлозно-бумажные комбинаты под свои нужды, а красивое, с загнутыми в восточном стиле черепичными крышами здание бывшей японской управы отдали под музей, в ограду которого свезли со всего острова чудовищные по размеру мортиры и корабельные пушки времён русско-японской войны.

Не стали ровнять с землёй на городском кладбище, что по улице Зелёная, и братскую могилу японских солдат и офицеров, погибших здесь летом 45-го. Даже наоборот, проявляя уважение к павшим, прибрали и облагородили участок вокруг обелиска, и на памяти Алькова ежегодно 15 августа на день поминовения сюда прилетали из Японии престарелые родственники и потомки, чтобы возложить цветы и провести положенные в таких случаях религиозные буддийские обряды. Островные власти этому не препятствовали.

Проехали Большую Елань, и автобус свернул на запад в сторону улицы Мира, к стадиону у изножья канатной дороги на турбазу «Горный воздух». Пока вроде всё узнавалось, радовала обильная застройка новыми микрорайонами и коттеджами пологих предгорий. Но вот чего уж точно не ожидал увидеть Илья, так это взмывающего ввысь кафедрального, с пятью золотыми куполами, собора рядом с ансамблем «Победы» и постаментом с установленным еще в далёкие шестидесятые легендарным танком Т-34.

Было чему удивляться. В ту советскую бытность, когда Илья жил и работал на острове, в Южно-Сахалинске не было ни одного православного храма, и даже местонахождения той деревянной церкви, что окормляла здешних прихожан до нашествия японцев, никто бы теперь не указал. В лучшем случае был бы кивок в сторону обрывистого берега извилистой Сусуи: где-то, мол, там, в частном секторе…

Да и, положа руку на сердце, надо признаться, что в годы кромешного атеизма, а семидесятые и восьмидесятые можно смело отнести к этому периоду, мало кто заходил в храмы помолиться, больше поглазеть на почившую, по мнению власти, «опиумную» религиозную старину. Правда, на великие православные праздники, особенно на Пасху, храмы наполнялись народом, и не только верующими, тянуло сюда и тех, у кого пусть и на донышке души, но теплилась родовая память.

Альков, как и все его близкие, был крещён во младенчестве и даже где-то в комоде лежал его медный крестик. Сказать, что Илья был вопреки времени глубоко воцерковлённым – это покривить душой. Как и всё его поколение с первого по третий класс носил на груди значок-звёздочку октябрёнка, до седьмого ходил в пионерах, пришёл день – вступил в комсомол. Однако вечерами, перед тем как уснуть, мальчишка, лежа в постели, неслышно нашёптывал имена родных и просил Бога дать им здоровья и почему-то счастья… Годам к шестнадцати парень стал это делать реже, но, чтобы совсем забыть, такого не было.

Пока автобус сворачивал с площади Победы, навеянная только что увиденным вспомнилась показательная история, случившаяся на четвертом университетском курсе при сдаче зачёта по научному атеизму. Был и такой, с сегодняшних высот странный, но в те годы обязательный во всех вузах предмет.

Илья тогда уже второй год как перевёлся на заочное отделение, уехал на Сахалин, отпустил бороду и теперь прилетал в Иркутск только на сессии. Научный атеизм, как, впрочем, и впоследствии научный коммунизм, его интересовали мало. Душой парень чувствовал какую-то необъяснимую фальшь, начётничество и притянутость многого за уши в этих дисциплинах, несмотря на олицетворяющие их чрезвычайно авторитетные для того времени имена, такие как та же неразлучная «бородатая» тройка: Маркс, Энгельс и Ленин.

Предмет вела высокая и статная преподавательница, говорила она ровным, приятным голосом, но в смысл лекций Илья совсем не вникал, и он бы, скорее всего, умер от скуки или, на худой конец, уснул за плоским учебным столом, но сделать этого ему не позволяла сама необыкновенная атеистка. Альков в открытую любовался этой женщиной, лицо которой было словно списано с иконы, строгое и одухотворённое, глаза такие выразительные, что, глядя в эти бездонные синие озёра, невольно хотелось петь, да и женская фигура в приталенном облегающем костюме казалась абсолютно безупречной и влекущей к себе… Илья к тому времени уже был женат около четырёх лет, да и до женитьбы случалось иногда бывать далёко от монашеских воздержаний.

А сейчас перед группой заочников вдоль доски с мелом в руке прохаживалась не только редкая по красоте женщина, в ней чувствовалась та русская сила и надёжность, которая в прошлом, когда еще не были порушены вековые народные и православные устои, позволяла таким вот истинным хранительницам очага не только рожать по десять – двенадцать ребятишек, но и поднимать всех их на ноги, растить, чтобы потом, в старости, на печи сказывать уже бесчисленным внучатам разные бывальщины и сказки.

Между тем настал день сдачи зачёта. Илья взял билет, пошёл готовиться. Хотя к чему готовиться, что вспоминать, если даже книги не открывал, словно боялся, что может подхватить что-то нехорошее. И потом, если бы в предмете «атеизм» существовало хоть маленькое окошко для иного взгляда и мнения, кроме безапелляционного марксистско-ленинского, было бы поле, да что там целое поле, хватило бы и лужка зелёного и свежего для горячей дискуссии, тогда бы Илья, возможно, и пересмотрел, смягчил свои взгляды. Однако здесь всё холодно мерцало неживым и отталкивающим, всё было настолько не терпящим другого мнения, будто подразумевало знаменитое чеховское: «этого не может быть, потому что не может быть никогда…».

– Так, готовы? Что ж, слушаю. – Бездонные глаза преподавательницы на секунду смутили Илью. Слегка закружилась голова. Но… в сторону сантименты.

– Первый вопрос. Как высказывались Карл Маркс и Фридрих Энгельс о религии и вере в Бога? – Илья перевёл дух и начал: – Много у них высказываний и о вере, и о Боге, но все они неубедительны.

– Поясните, почему?

– Потому что у них нет ни одного твёрдого доказательства того, что Бога не существует. Так, вольные размышления, произвольные умозаключения и бесконечные обидные для верующих ярлыки: мракобесы, архаичные догматики и прочие отжившие ретрограды… я уж не говорю про «опиум для народа».

– А поконкретней?

– Для меня вера – это загадка. Не могли люди две тысячи лет заблуждаться. Здесь что-то другое…

– По-вашему, Маркс и Энгельс, эти самые величайшие умы за всю историю человечества, заблуждались?.. – запальчиво воскликнула преподавательница и сразу стала похожей на симпатичную девчонку, которую только что больно дёрнули за косички.

– А вот вы мне ответьте, – перешёл Илья в наступленье. – Где сегодня Карл Маркс и Энгельс? Их физически просто нет уже больше ста лет, а вот про Бога этого не скажешь… Да вы же помните полёты первых космонавтов, я тогда маленьким был, но любознательным. Так вот, с утра и до ночи по радио и телевизору только и трещали, что, дескать, ни Гагарин, ни Титов, ни Терешкова в космосе Бога не встречали. И с такой издёвкой и победными голосами это произносилось, что спасу нет! А у меня, пацанёнка, на это имелось своё: вселенная-то, все знают, что бесконечная, так, может, они до Бога просто не долетели?

– Значит, вы считаете научный атеизм ложным учением? – Красивое лицо преподавательницы пошло пятнами. Человек, по всему видно, мягкий от природы, сейчас она была потеряна. – Я лучшие свои годы посвятила этой науке. Люблю её. У меня, между прочим, кандидатская степень. – Женщина как-то обречённо вздохнула: – Да я из-за этого и замуж отказалась выходить, а мне уже тридцать три…

«Вот так да!» – хорошо, ума хватило не сказать это вслух, хотя какое-то чувство обиды и горечи подкатило к горлу Ильи, однако вовсе не по поводу пресловутого научного атеизма, а потому что перед ним сидела необыкновенная русская женщина, которая, по всем законам бытия, должна, да что там должна, просто обязана была, стать матерью, продолжить свою породистую и отборную родову, тогда бы и окружающее человечество, может быть, не то чтобы прервало, но хотя бы приостановило свое катастрофическое мельчание.

Преподавательница печальным взглядом окинула Илью, задержала глаза на его роскошной бороде, переменилась в лице, усмехнулась и пододвинула к себе зачётку.

«Ну всё, спалился мужик… Когда теперь пересдавать? Кто тебя за язык дёргал!» – мысленно казнил себя Альков, пока она отстранённо глядела в развёрнутые страницы.

– «Сейчас швырнёт – и будь здоров…»

Но женщина взяла авторучку с золотым пером и, широко расписавшись, молча протянула зачётку Илье. Тому оставалось только подхватить документ и, пробормотав напоследок: «до свидания», покинуть аудиторию.

Сколько раз потом в жизни вставали перед ним эти печальные и умные глаза, а когда вернули веру, повсеместно начали возрождаться и открываться храмы, мечети и буддийские дацаны, то Илья уже жалел эту наверняка оставшуюся без кафедры преподавательницу. Или, может быть, она как-то приспособилась к переменам, встроилась в новую действительность, ведь историю религии в вузах пока никто не отменял… Однако насколько искренними, как были тогдашние, стали теперь её лекции? И удалось ли этой необыкновенной женщине переродиться «из Савла в Павла»? А вдруг, шёл дальше в своих предположениях Илья, она и замуж вышла, а там и детишек нарожала. Вот это-то и стало бы настоящим чудом!

Автобус катился себе по узнаваемым и новым улицам, мелькнул за тополями белый корпус областного драмтеатра имени Чехова, а за перекрёстком наискосок, на опушке парка неожиданно показался, пусть и значительно скромнее кафедрального, храм, очертаниями сильно схожий с их Никольским, что на далёкой алтайской родине. Сердце радостно взыграло – молодцы, земляки-островитяне! Еще и часа не прошло, как спустился по трапу на эту благословенную землю, а уже, пожалуйста, два замечательных православных храма встретил.

И опять мысли Ильи унеслись в прошлое, теперь аж на три десятка лет назад. Что же тут поделаешь, если память – штука ассоциативная? Случайно увиденное порой является таким мощным толчком, что перед мысленным взором открываются целые галереи пережитого, и теперь только успевай вновь просматривать и сопереживать тому, чего уже никогда не вернуть и от которого на душе зачастую одни лишь засечки, а порой и шрамы. Хотя есть, безусловно, и такое, что не только теплит и укрепляет тебя, но и настраивает идти вперёд к мистическому горизонту, к тому недосягаемому, до чего, может случиться, никогда и не дойдёшь, и ты это в глубине своей сущности интуитивно ощущаешь, но всё равно будешь идти, пока не рухнешь бездыханным и счастливым – ведь ты шёл к цели, а не абы куда…

В жаркий июльский полдень в Никольском храме яблоку негде было упасть. Только что закончилась воскресная служба и с минуты на минуту должен был начаться обряд крещения. Минувшей осенью Альков с семьёй вернулись с Сахалина в родной город, где вскоре родилась Марианна, и сейчас они стояли в храме с незажжёнными свечами, а старшая сестра Ильи, Людмила, держала на руках девятимесячную крохотульку. Постепенно людей в помещении значительно убыло, старушки разошлись, и остались, рассредоточившись под иконами по кругу вдоль стен, лишь участники предстоящего церковного таинства: крещаемые, их крёстные и приглашённые друзья и родня.

Совсем недавно были сняты все запреты и преграды, теперь храмы можно посещать без опаски преследования за это, и народ, как река в половодье, хлынул в них. Крестили младенцев, крестились подростки и взрослые, и даже старики; Россия будто очнулась от беспамятства, и пусть шажками – первыми, робкими, зато вторыми и третьими, уже более уверенными и твёрдыми, но ступала, возвращалась к себе. Вот и сейчас в помещении церкви находилось – как случайно услышал Илья от старушки, докладывающей степенному пожилому батюшке – семьдесят восемь человек, кому предстояло пройти обряд крещения. Церковные служки неспешно расставили присутствующих равномерно и так, чтобы крещаемые оказались на полшага впереди остальных. Батюшка обошёл весь круг, спрашивая у каждого из тех, кто готовился к таинству крещения, имя. Всё проходило чинно, пока он не обратился к девушке лет восемнадцати с туго повязанном на затылке синим платком.

– Меня зовут Нелля, – неуверенно сказала она.

– В святцах нет такого имени, – строго изрёк настоятель. – Кто у тебя крёстные родители?

– Мы, – одним голосом ответили выступившие вперёд мужчина и женщина.

– Сейчас обойду, познакомлюсь со всеми, к моему возвращению подберите ей достойное православное имя.

После молитвы начался сам обряд крещения. Младенцев батюшка трижды погружал в купель, находящуюся на подмосте объёмную ванну, а взрослым промакивал обнажённые локти и лоб специальной кисточкой и троекратно окроплял святой водой со словами: «Крещается раб Божий такой-то во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь», при этом без какой-либо бумажки и подсказки со стороны называл имя стоящего перед ним человека. Альков, наблюдая, сильно подивился – это ж какой памятью нужно обладать, чтобы запомнить с первого раза, да еще и по порядку, все семьдесят восемь имён и ни разу их не перепутать!

Счастливые и одухотворённые выходили они из церковной ограды, когда Илья, словно вспомнив о чём-то важном, шлёпнул себя ладонью по лбу и остановился.

– Вы пока в тенёчке посидите, подождите, будьте добры, – бросил Илья, разворачиваясь назад в калитку. – У меня здесь дельце небольшое…

Никто ничего не возразил, рассаживаясь на скамье под раскидистой яблоней. Не минуло и пяти минут, а сияющий Илья вернулся.

– Тебя прям как рублём одарили, – сказала старшая сестра и пытливо заглянула ему в глаза. – Колись, брат, зачем ходил?

– С батюшкой договаривался об интервью с ним. Приглашал к себе в радиостудию, однако он отказался. Договорились встретиться здесь, в ограде.

– А ты не боишься, что затаскают потом по исполкомам и горкомам?.. Они ведь зело борзые на такие дела.

– Что они мне сделают, я ведь беспартийный. Да и сейчас послабление, иль забыли про перестройку и ускорение?

– А помните, как Настеньку крестили семь лет назад, – вмешалась в разговор Татьяна. – Мы с Иркутска прилетели, я-то закончила уже, а Илье еще учиться три года. Тогда друзья тоже отговаривали и стращали: дескать, сообщат в деканат, из комсомола выпрут, из универа исключат. А он сказал: отец, мать, сёстры, братья, я сам, все крещёные, а почему мы должны отходить от традиции? Тоже ведь в июле крестили, правда, батюшка был другой.

– Кстати, теперешнего настоятеля величают отцом Иоанном, и фамилия у него несколько странная – Спичак. – Настроение у Ильи было благодушным. – Я наводил справки… Раньше, говорят, служил где-то в Усть-Каменогорске. Судя по возрасту, он батюшка чуть ли не с войны, хотя и у них по-разному бывает…

Светился будний августовский день. Лёгкий, освежающий ветерок шевелил листву на стоящих вдоль переулка деревьях. Тонкий запах увядающей зелени и спелых яблок. В церковной ограде дорожки подметены, цветы на клумбах политы.

– Не подскажете, где можно увидеть батюшку? – обратился Илья к идущей мимо старушке в длинном, до пят, тёмно-синем платье и чёрном платке на голове. – У нас встреча назначена.

– Нету его туто-ка, милок. Давеча ушёл к себе. – Старушка окинула взглядом Алькова. – А ты ступай по улке направо, третий дом его, там кованое кольцо на воротах. Собаку не держут. А батюшка ждёт…

С отцом Иоанном Илья сошёлся как-то сразу, без предварительных и витиеватых словесных прощупываний, может быть, этому послужил еще и тот факт, что, пройдя через кухню и едва ступив на половицы горницы, радиокорреспондент не смог скрыть изумления от увиденного. Да и как его скроешь, когда ты вместо пусть и уютной комнаты с заправленными кроватями со взбитыми подушками и шифоньера с зеркалом, вдруг оказываешься в царстве несказанно воздушных православных соборов и храмов, хотя и миниатюрных, но разве это что-то значит, если и пространство, и время на какое-то мгновение растворяются и ты невесомо плывёшь среди этого небесного великолепия! Батюшка, конечно, заметил это, и, ничего не сказав, едва улыбнулся в седую окладистую бороду.

– Откуда у вас такая красота? – невольно вырвалось у Ильи. – Можно я поближе посмотрю?..

– Пожалуйста.

– Это батюшка сам сделал, – раздался из-за спины Алькова женский голос. И в горницу неслышно прошла сухонькая старушка, волос у неё был убран под цветастую косынку, лишь одна седая прядь выбилась у виска. – Здесь и Успенский собор Кремля, и колокольня Ивана Великого, и храмы Новодевичьего монастыря, и вологодский Софийский собор. И… – Старушка вздохнула и развела руками: – Всех и не упомнить…

– Постойте-ка. – Илья чуть пригнул голову, чтобы лучше рассмотреть, что там за крохотными раскрытыми дверями ближнего к нему макета храма. И не смог сдержать восторга: – А ведь я внутри вижу не только богато украшенный иконостас, даже и малюсенькие свечи видать… И, представьте себе, они горят!

– А вы гляньте, молодой человек, на наш стол у окошка, и особенно на фигурные ножки его или на комод с виноградными гроздьями на узорных выдвижных ящичках, видите, какая тонкая резьба. – Говоря это, старушка даже покрылась бледным румянцем, так ей было радостно, и не только оттого что кто-то заинтересовался той обстановкой, среди которой они живут, здесь еще чувствовалась и гордость за умелость и мастеровитость своего старика. – Всё, что перед вами, батюшка самолично изладил.

– Ну, ну, Прасковья, шибко-то не расхваливай. – Отец Иоанн погасил улыбку в пышных седых усах. – Душа просила, вот и ладил. Из щепочек да прутиков разных. А мебелишка – из кедра, он боле податлив и дружен с пилкой да стамеской.

Интервью в тот раз получилось удачным. Сначала без включённого микрофона наметили, о чём пойдёт речь. Затем Илья надавил клавишу на диктофоне и, по опыту зная, как люди тушуются, когда им подставляют к подбородку микрофон, и от этого нередко теряются, начинают тужиться и в итоге вещать газетными трафаретами, Альков приопустил, то есть убрал, с глаз батюшки эту обтянутую серым поролоном шишку и постарался придать их беседе непринуждённость. Надо сказать, что отец Иоанн быстро сообразил что к чему и в дальнейшем вовсе не обращал внимания на микрофон, говорил, как на проповеди, неторопливо, обстоятельно и убеждённо.

Перед тем как покинуть гостеприимный дом настоятеля, Илья предложил проводить подобные встречи хотя бы один раз в месяц. Жанры можно использовать разные: те же интервью, репортажи с церковных мероприятий, радиоочерки и зарисовки о жизни прихода. На что батюшка согласно покивал седой головой.

Вскоре после выхода интервью в эфир пришла к Илье на плановую запись старший инспектор гороно Галина Дмитриевна Ушанова. Женщина крупная, в кости широкая, лицом плоская, с глазами злыми. Прочитала ровным и низким голосом отчёт о прошедших школьных каникулах, сказала несколько слов о предстоящем учебном годе, собрала бумаги со стола, поднялась и уже на выходе из студии обернулась:

– А вы не могли бы объяснить, товарищ редактор, кто допустил к микрофону местного попа? Руководство городского народного образования в крайнем недоумении…

– Я и допустил, – с вызовом ответил Илья. – Отец Иоанн такой же, как и мы, гражданин Советского Союза. У него такие же права высказывать свою точку зрения, рассказывать о том, каким он видит окружающий мир.

– Однако любопытно, – в некотором замешательстве произнесла Ушанова и усмехнулась: – Еще вчера эти служители культа и шагу не могли ступить без нашего разрешения, за все свои действия еженедельно отчитывались перед нами в исполкоме. А теперь, нате-ка, полезли учить и командовать…

– Времена меняются…

– Но партия и мы, я уверена, не дадим этим попам далеко зайти. Мигом осадим, – жёстко выдавила из себя Ушанова и громко хлопнула дверью.

Жёлтый листок оторвался от ветки и наискосок, преломляясь в прозрачном воздухе, невесомо полетел к земле. Он оказался последним на берёзе, что росла в углу у забора; сквозь её голые гибкие ветви хорошо просматривались на горизонте склоны и вершины скалистых гор и ущелье, из которого выбегала невидимая отсюда речка Журавлиха.

Отец Иоанн и Альков сидели на лавочке у крыльца и любовались безветренным и солнечным полднем. Послезавтра Покров Пресвятой Богородицы, а следом зазимки, стужа и снега. Здесь, в Алтайских горах, сугробы, по обыкновению, высокие, до четырех-пяти метров, а в городе они чуть пониже – полтора-два. Но это еще только будет когда-то, и тем ценнее такие вот погожие деньки, в которые душа напитывается светом и приуготовляется к морозным и метельным испытаниям.

– В армию меня призвали в сорок четвертом, в такую же осеннюю пору, – промолвил батюшка. Предпраздничная проповедь была записана, и теперь самое время просто, без микрофона, побеседовать. – Послали не на фронт, а во Владивосток, на флот. Помню, как матушка, она набожной была, перед отправкой просила, что, если настигнет крайний миг, успеть обратиться с молитвой к Богу, и Он, дескать, не оставит… А я – комсомолец, отличник учёбы, в те годы на причуды матери посматривал снисходительно, считал это всего лишь пережитком царского прошлого. И в этот раз едва не отмахнулся от материнского напутствия, однако что-то остановило меня, и я, обняв и расцеловав на прощанье мать, запрыгнул на ступени тронувшегося вагона. В августе сорок пятого на пути в Порт-Артур наш катер в шторм подорвался на японской мине и затонул. Мы, кто выжил, кое-как держимся на воде, нас бьёт волнами, сил больше нету, вот она, смертушка… И вдруг меня, как током всего пробило – мамочка же сказала… И я что есть духу закричал, взмолился посреди этой солёной бездны: «Господи, спаси нас, Боже! Если я останусь жив, то – клянусь! – посвящу себя всего служению Тебе!..» И буквально через считаные минуты из лилово-чёрной темноты волна выбрасывает нам, барахтающимся, толстое то ли бревно, то ли часть какой-то мачты. Мы, а нас в живых осталось четверо, облепляем его и до утра держимся. С рассветом шторм стихает, а вскоре и нас подбирает советское военное судно. После Победы над Японией и демобилизации из Порт-Артура я поехал в Харбин, там тогда еще действовало несколько православных храмов. Вот один из них я и начал посещать, там же спустя год и был рукоположен. В конце сороковых вернулся в Союз, и меня определили в Семипалатинскую и Усть-Каменогорскую епархию.

– Значит, вы уже почти сорок лет служите?

– Да, без малого… – Батюшка помолчал, раздумчиво покивал своим мыслям и, усмехнувшись по-доброму, продолжил: – Всякое за эти годы случалось. При позднем Сталине наступило некоторое послабление, зато Хрущёв, когда развенчал культ личности, с новой силой принялся, как он сам говорил, за «окончательное искоренение церковного мракобесия», при этом везде кричал и топал ногами, обещая по телевизору показать последнего попа. Это было самое беспокойное время за все годы служения: бывало, по ночам били окна камнями, писали краской на воротах разные непристойности, подбрасывали записки с угрозами расправиться не только со мной, но и с матушкой и чадами. Но я всё так же служил в храме литургии, проводил обряды крещения, венчания, отпевал усопших. Власти с меня требовали ежемесячного отчёта, и непременно чтобы письменно, с фамилиями, адресами, местом работы тех, кто обращался ко мне.

– То есть обязывали вас доносить?..

– А это уж как посмотреть… – Батюшка вздохнул. – К примеру, провожу обряд крещения, записываю в журнал учёта данные крёстных. Мужчина называет себя, место работы, свою инженерную должность. Я делаю вид, что не расслышал и переспрашиваю: как вы сказали, слесарь такой-то, и так глубокомысленно и медленно вместо имени и отчества Иван Петрович произношу «Пётр Иванович». Не могу же я предупредить его, что данные уйдут в исполком и для него будут последствия нехорошие. Кто-то сообразит и понимающе закивает, так, мол, точно – слесарь по ремонту тракторов Пётр Иванович, а некоторые, сколько им ни намекай, стоят на своём – вы, дескать, ошиблись, и с гордостью: «Инженер я, и зовут меня Иван Петрович. Именно так и – точка!» Здесь уж я развожу руками… А однажды приехала венчаться аж из Семипалатинска, за двести вёрст одна пара. В сумерках нашли мой дом, постучались, объяснили. Проведя обряд венчания, я, как обычно, раскрыл журнал, чтобы записать их данные. Оказалось, он директор средней школы, невеста – учительница литературы. Как писать такое, их же сразу и уволят, и ославят, а сказать им открыто боюсь, вдруг подосланные… Вот и мнусь над листком, обмакну ручку в чернильницу, поизучаю перо на свет, загляну с надеждой в глаза новобрачным, опять обмакну ручку. И тут мужчина догадался и говорит: «А вы запишите меня токарем, а жену бухгалтером и фамилию Скворцовы смените на Воробьёвых». У меня камень с души упал, как я обрадовался, что этот человек понял всю сложность моего положения и осознал грозящую им опасность.

Около года посчастливилось Илье общаться с отцом Иоанном. Несколько раз, оказавшийся в нужное время здесь, он помогал разгружать стройматериалы в церковной ограде, привезённые на возведение отдельно стоящей крестильни. Уже был залит фундамент и намечено место под объёмную купель-баптистерий, где бы можно было трижды погружать и взрослых крещаемых, а в крещенскую ночь всем желающим окунаться в студёную целебную воду. Видел Альков и хранящийся от дождя под навесом огромный кедровый фронтон, на котором умелой рукой батюшки был искусно вырезан диск солнца с расходящимися лучами. Однако, когда подняли стены и перекрыли крышу и пришёл день поднимать фронтон на место, батюшка неожиданно слёг, и вскоре его увезли в больницу, откуда отец Иоанн уже не вернулся живым. У старика остановилось его доброе и отзывчивое сердце.

История с крестильней имела странное продолжение. На место отца Иоанна епархия прислала нового настоятеля – иерея Виталия. Высокий, подвижный, рыжебородый, этот примчался на городское радио по первому зову и сразу отличился, заявив в предварительном перед записью разговоре, что, де, в Бога можно и не верить, главное – обряды строго выполнять.

Устанавливающий на стационарный магнитофон бабину с плёнкой Илья от неожиданности едва не выронил её из рук и с недоумением переспросил:

– А как это вообще может быть?.. Не веря, исполнять…

– Простите, бога ради. – Священник понял, что ляпнул лишнего. – Я не то имел в виду… верить надо обязательно, но и про обряды не забывать… они ведь, так сказать, цементируют веру…

«…и её денежную часть», – ехидно додумал про себя Альков, продолжая заправлять магнитную ленту и настраивать всё для записи.

В тот день Илья, деваться-то было некуда, сам ведь позвал, записал отца Виталия, но больше ни разу не приглашал того к себе в студию и в церковь не приезжал, да его туда и не особо звали. Однако город небольшой, компактный, все друг друга знают, известия и слухи разлетаются быстрее пули. И о «подвигах» нового настоятеля Никольского храма только ленивый не судачил.

Так, останавливают его гаишники за превышение скорости, он выбирается из иномарки в рясе, при кресте и, оглаживая бороду, громовым голосом вещает:

– Вы что, сыны, пожелали, чтобы я вас принародно проклял?

– Батюшка, да что вы! – Растерянные гаишники непроизвольно прячут жезлы за спины, виновато переминаются с ноги на ногу. – Мы просто хотели узнать, не нужно ли вам чего? Всегда рады помочь!

– Конечно, нужно, – милостиво снисходил отец Виталий. – Еще как нужно, чтоб вы впредь не докучали и своими пустяками от дела не отрывали!

– Больше не повторится! Мы ж не враги себе… – бормотали вдогонку усаживающемуся за руль отцу Виталию гаишники и радовались, что всё так хорошо закончилось и их не предали анафеме. Не надо забывать, что городок горняцкий, тупиковый, можно сказать, конец географии и такая глухая провинция, что, естественно, и люди здесь проживают особого склада: и чрезвычайно доверчивые, не лишённые суеверия, и одновременно хитрые, в каких-то делах осторожные да и просто себе на уме. Самая расхожая здешняя присказка: как бы чего не переборщить…

Однако не от таких ситуаций многим в городе становилось грустно, этот иерей с огненной бородой стал среди паствы выделять любимчиков и подхалимчиков, при этом других, прямолинейных и честных старушек и стариков, исподволь гнобить, придираясь по мелочам, и спустя полгода не только один Илья, но и многие из старинных прихожан избегали посещать храм, а ведь это для них было всё равно что вынуть сердце из груди.

Помещение почти готовой крестильни энергичный настоятель за неделю переоборудовал в пекарню и вскоре на прилавках многих продуктовых магазинов красовались румяные караваи под непривычным названием «хлеб церковный».

Известный местный общественник и депутат горсовета Милослав Кузьмич Козловский после многочисленных обращений к нему выступил в городской газете с большой обличительной статьёй «Темна водица в облацех». Предприимчивого и корыстолюбивого священнослужителя церковное начальство вывело за штат, и он покинул город. Вместо него настоятелем стал отец Андрей, тоже молодой, но в отличие от отца Виталия он был из местных, характером спокойный, глубоко уверовавший, по его словам, после смерти своей горячо любимой и набожной бабушки. И жизнь православного прихода вновь наладилась. Спустя пару месяцев в торжественной обстановке состоялось открытие, и прошли первые обряды крещения в переделанной в крестильню пекарне, на фронтоне которой сияло и радовало глаз прихожан огромное солнце с расходящимися лучами, оставленное в память своей пастве почившим отцом Иоанном.

Тем временем автобус свернул на улицу Сахалинскую и покатил вниз во Владимировку, к мосту через Сусую, за которым метрах в пятидесяти в прежние годы находилась остановка. Как ни странно, но она сохранилась почти в том же виде: кирпичная, с односкатной шиферной крышей, хотя на подходе к ней и дальше, на месте бывших усадеб и огородов, сейчас возвышались современные торговые центры с обеих сторон вдоль шоссе. Остался и переулок по-над рекой с разорванным от времени асфальтом, и всё так же проглядывающий за огородами заросший диким шиповником крутой откос к быстрой Сусуе. Стоило отойти метров сто от своротка в переулок, и словно попадал опять в восьмидесятые: те же виднеющиеся из-за высоких заборов белёные трубы на крышах домов частного сектора, вот разве что многие ограды теперь синели рифлёным профилем, а у некоторых знакомых домов наросли вторые этажи с телевизионными тарелками сбоку, да еще не давало полностью погрузиться в ностальгическое настроение обилие разномастных иномарок, стоящих не только у калиток и ворот, но и на обочинах вдоль заборов.

К удивлению Ильи, целым оказался и одноэтажный барак с покрашенной серебрянкой водоколонкой во дворе. Альков подошёл и с нажимом подвигал вверх-вниз металлическую ручку, через полминуты из выгнутой вниз трубки полилась вода. Мужчина, продолжая прокачивать одной рукой рычаг, ладонь другой сложил лодочкой и подставил под прохладную струю. С удовольствием напился свежей и вкусной воды, вытер губы и направился за угол барака, откуда и до его избушки не больше десятка метров. Он ожидал увидеть всякое, но то, что предстало перед его глазами, вызвало минутную оторопь: их обитой стального цвета жестью уютной времянки, утопающей в зарослях сирени, того самого домика, в котором они с семьёй прожили немало лет, не было.

За смятыми, обгорелыми и переломанными ветками торчала лишь закопчённая кирпичная печная труба, и вокруг неё громоздились искорёженные и оплавленные листы жести, да чудом уцелевший проём кухонного окошка сиротливо прислонился к неизвестно отчего вздыбившейся над полуосыпанной кладкой чугунной плите с двумя пустыми концентрическими окружностями. Ах, ты печка, печечка – сколько ж было на тебе сварено-напарено да сжарено за шесть-то годков! Низкий тебе поклон и добрая память… хотя погоди-ка!.. помнишь, случился у нас однажды казус окаянный?.. Да, впрочем, твоей-то вины здесь самая малость… но и всё-таки…

В первую свою сахалинскую зиму их молодая семья вошла, можно сказать, в приподнятом настроении. Еще до снега Илья привёз и перетаскал через тесные сени в углярку три тонны отблескивающего антрацита, наколол поленницу мелких дров и щепы для растопки. Всё очень удобно – под одной крышей и всегда под рукой. Местные говорили, что наметает здесь частенько выше человеческого роста, потому, дескать, и наружные двери сделаны так, чтобы открываться только вовнутрь – всегда есть возможность откопаться…

Всё бы неплохо, однако с первыми метелями Альков подметил, как быстро выдувает тепло из избушки, полы начинают холодеть, и не спасают ни половики, ни цветастые дорожки, постеленные где только можно. Топили печь дважды в сутки – утром и вечером, через раскрытую, со сдвинутыми кружками, плиту засыпали по ведру угля, задвижку прикрывали всего наполовину, вот, может, из-за этого, когда ближе к полуночи прогорало топливо, по полу и начинало тянуть холодом. Илья стал поуже оставлять щель на дверце поддувала и поглубже топить задвижку в вытяжной колодец. Задвинет, постоит минут пять-десять над остывающей плитой, повтягивает носом припечного воздуха: нет ли угара, и, бесшумно пройдя в комнату, забирается к жене под одеяло. Одиннадцатимесячная крохотуля-доченька посапывает рядышком в своей качалке-кроватке.

Свой рискованный эксперимент Альков довёл до того, что уже почти вплотную к трубе загонял задвижку внутрь и оставался маленький зазор, не больше сантиметра, слегка надавить – и вытяжка будет полностью перекрыта. Однако до того опостылела эта сквозняковая потяга по низу, ни ребенку поползать по тёплым половицам, изучая комнатный мир, ни самому полежать на расстеленном покрывале рядом с играющей доченькой, подсовывая ей забавные погремушки, кубики и мячики, что Илья, не имея большого опыта житья в своём доме с печным отоплением, в прямом и переносном смысле потерял нюх.

Накануне он засиделся за письменным столом до полуночи и в первом часу, перед тем как идти спать, вышел на кухню, присел перед печкой, прихваткой открыл чугунную дверцу, заглянул в пышущее жаром чрево, вроде всё прогорело, так, кое-где в углах мерцали синие угольки, что ж, можно еще чуток прикрыть задвижку, чтоб до утра не выветрило…

Обычно чуткий и неспокойный, сон у Ильи нынче был, на удивление, глубоким, и неизвестно, чем бы всё закончилось, не заплачь под утро Настенька, да так неожиданно громко и требовательно заревела она, что Альков мгновенно подскочил с постели, но тут же опять рухнул на подушку, едва не потеряв сознание, такая резь по всей голове, будто кто её шашкой смахнул. Рядом, не просыпаясь, застонала Татьяна… Превозмогая боль, Илья перевалился с кровати на пол и пополз к входной двери, он уже хватил угарного газа и теперь знал, что делать. Через минуту, перегоняемый потоками морозного воздуха, он подполз опять к койке, обернул жену в одеяло и, ухватив за плечи, стащил на половицу. Татьяна пришла в себя и простонала:

– Слушай, что это с нами?.. Головы не поднять, режет…

– Чуть не угорели. Давай-ка доченьку, спасительницу нашу, оденем и укутаем в одеяльце, да надо выбираться на улицу.

– А как? – опять жалобно прошептала жена.

– Да молча!.. Не сдыхать же в этом газу… давай, родненькая, потихоньку-помаленьку, вот так, давай ногу, сапог обую… теперь другую… видишь, всё получилось… можно и к двери… сама-то доползёшь?

– А куда деваться. – В голосе жены пусть и не было должной крепости, но надежда чувствовалась, значит, всё, Танюша пришла в себя…

До усадьбы знакомых всего каких-то триста метров по переулку, их Илья скорым шагом пробегал минуты за две с хвостиком, сейчас же это расстояние они преодолели больше чем за час. Проползут маленько, упадут в сугроб, отдышатся. Благо что укутанная по самые глазки Настенька лишь в начале дороги покапризничала, но вскоре под скрип санок крепко уснула.

Хорошо, что было воскресенье, друзья оказались дома, они-то весь день и прохлопотали, ухаживая и приводя в себя угорелых. Резь в голове прошла лишь к вечеру, а общая слабость ощущалась еще несколько суток.

Соседи подсказали, как чистить от сажи трубу и печные коленца. Илья приставил лестницу, забрался на крышу, снял и отложил в сторонку искрогаситель и намотанной комком тряпкой, привязанной к верёвке, принялся шуровать по зеву трубы вниз-вверх, так что гарь полетела прямо в небеса. Однако это было еще не всё. После того как спустился с крыши и выгреб из печи ведра два жирной сажи, он бросил на колосники пару внушительных кусков толстой резины и поджёг. Резина так резво взялась пламенем, что уже через минуту печь гудела, а из трубы в синее морозное пространство валил чёрный густой дым с маслянистыми чёрными же хлопьями.

С того раза Альков никогда не утапливал заслонку дальше, чем наполовину. Что ни говори, а лучше уж простыть, чем угореть… И при первой возможности лопатой нагрёб и притоптал вокруг избушки внушительные снежные завалинки, чтобы меньше поддувало. Илья грустно усмехнулся, возвращаясь мыслями в день сегодняшний, и огляделся вокруг.

Ниже горельщины до самых прибрежных верб и тополей простирался бывший их огород, однако сегодня так назвать этот забитый чертополохом и полынью участок земли у Ильи и язык бы не повернулся. Да и эти сотки не были огорожены, так, кое-где выглядывали из густой травы полусгнившие столбики, лишь слева от усадьбы, ближе к железнодорожной насыпи, всё так же возвышалась покатая крыша бетонного японского блиндажа, из-за которой угадывался укрытый малинником бугор.

Бывало, летним вечером после работы Илья, наскоро перекусив, брал пустую литровую банку и спешил к бугру. За оставшиеся до темноты час-полтора он успевал наполнить сладкой ягодой треть, а то и половину этой посуды. Дома часть отсыпал дочке в блюдце – полакомиться, а остальное вываливал в кастрюльку и засыпал сахаром. С утра пораньше варил варенье, получалось немного, но, как говаривала мать, копил постатью, то есть как курочка по зёрнышку, а в итоге к августу у Алькова набиралась трёхлитровая банка целебного варенья.

Настенька, а ей было в ту пору уже четыре с половиной годика, всегда просилась, чтобы папка взял с собой, она ведь страсть как хочет собирать малину сама. Такая возможность появилась в ближайшую субботу. Солнышко светило не жарко, от крылечка до бугра рукой подать, вот и отправились они вдвоём за сладким урожаем. Собирать малину было удобно снизу, стоя на тропинке, а по мере освобождения свисающих с крупными ягодами колких стеблей они с дочей взбирались всё выше и выше. Невдалеке периодически перестукивали колёсами проходящие по мосту товарные поезда, из зарослей рядом выпархивали в небо и, трепеща крылышками, звенели жаворонки.

Находящаяся на склоне чуть ниже и левее отца Настенька старательно обирала ягоды с куста и складывала в свою миниатюрную корзинку, при этом что-то детское напевая себе под нос. «Сегодня будем с урожаем – не меньше литра соберём», – радостно подумал Илья, опуская очередную горсточку малины в банку, а глаза уже зорко и привычно шарили по дикой плантации, где бы взять еще такую же гирлянду спелых ягод. И тут всего вдруг как ободрало: сбоку от него на глинистой проплешине вверху у покатого козырька лежала серая и жирная гадюка и холодными бусинками глаз настороженно смотрела на ребёнка, карабкающегося по кустам в её сторону. Оставалось каких-то метра полтора, Настенька и глаз не поднимала, так она увлеклась сбором ягодки к ягодке. Илье было видно, как по тулову змеи пробежали волны дрожи, значит, та группируется и готовится к броску. Какие-то секунды… Однако шуметь и пугать дочь было нельзя. Альков как ни в чём не бывало сделал шаг вверх и наискосок, чтобы в случае чего успеть перехватить змею, а Настеньке, чтобы отвлечь её от сбора малины, на ходу сочинил:

– Доча! А там вроде наша мама вышла в огород. Мне сверху хорошо видать.

– Я тоже хочу маму посмотреть, счас к тебе заберусь!

– Я-то большой, а тебе и отсюда будет не увидать… Ты лучше-ка спустись на тропку, и я тебя на ручках к маме унесу.

– А можно на шее?

– Не можно, а нужно, доченька. – И сбежавший следом за Настенькой с бугра Илья подхватил её на руки и через голову усадил на свои плечи, нагнулся, не спеша поднял с земли банку с малиной, и они, напевая «вместе весело шагать по просторам», направились домой. Дочь одной ручонкой обхватила отца за шею, а в другой крепко держала свою набранную едва ли не доверху плетёную корзиночку.

После этого случая Альков, хоть и с опаской, но продолжал вылазки по малину, однако дочь с собой больше на брал, второй раз можно и проворонить, а кусты, они пусть и богатые ягодой, но чрезвычайно густые и спутанные…

Илья улыбнулся своим воспоминаниям, постоял с полчаса на пепелище, бездумно разглядывая головёшки и обгорелый остов трубы, и, вздохнув, тяжёлой походкой направился прямо через чертополох к берегу, чтобы оттуда взобраться на железнодорожную насыпь и по шпалам уйти в город. Путь знакомый, в былые годы сотни раз хоженый, да, впрочем, он и значительно ближе. Взобравшись на полотно, Илья удивился тому, как были проложены рельсы. Их на шпалах лежало не две, а три.

Если в бытность здесь Алькова железная дорога была так называемого европейского стандарта: значительно у́же российской, её прокладывали японцы, широко и бессовестно используя рабский труд завезённых сюда корейцев, и она, как печально говорили сами доживающие на острове старые корейцы, была построена на костях подневольных рабочих, которых в случае их смерти от увечий или от надрыва просто закидывали гравием и по ним продолжали тянуть насыпь и укладывать шпалы, то сегодня, прокинув дополнительный внешний рельс, дорогу расширили и подвели под наш российский стандарт, и теперь не нужно было менять колёсные пары в порту Холмска при перегрузке составов с парома на рельсы. Больше того, Илья где-то читал о грандиозных планах Сталина и Берии отсыпать железную дорогу от Советской Гавани вверх по побережью к северу, к местечку Погиби, где ширина Татарского пролива всего-то четыре километра и можно либо пробросить мост, либо пробить подводный тоннель и тем самым закольцевать Транссибирскую магистраль и остров Сахалин.

Уже с моста Илья обернулся, чтобы в последний раз глянуть на свою убитую усадебку, рука невольно потянулась ко лбу, Альков перекрестился и, стиснув зубы, по шпалам пошагал в город. В висках в такт ходьбе постукивало: вот и проведал молодость, парняга… сейчас в гостиницу отдохнуть с дороги, а завтра надо бы съездить в Корсаков на море… И еще вдруг выплыли в сознанье знаменитые шпаликовские строчки: «… по несчастью или к счастью, истина проста – никогда не возвращайтесь в прежние места». Нет уж, не согласился Илья с поэтом, возвращаться надо, хотя бы затем, чтобы освежить душу и высветлить былое.

И теперь-то в кладовой памяти у него будут рядом храниться почти фотографические виды цветущей усадьбы и уютной избушки, а на своё отдельное место лягут те печальные картины, что ему открылись сегодня, уравновешивая всё сущностное, что есть в нём, и примиряя Алькова с неизбежным…

Человек немолодой, поживший, Илья скоро успокоился, приняв некую завершённость того периода жизни, что был связан с Сахалином, как и такой бесспорный факт, что отныне и на все времена это будет только его, личное и сокровенное.