Лучи августовского солнца били сверху через стёкла больших окон и золотистыми пятнами отблескивали на недавно вымытом прохладном полу. Пошла третья неделя, как Илья прилетел из отпуска, нынче первая ночная смена, времени до неё часов пять, вот и решил сделать приборку и освежить свою берлогу, так он в шутку называл просторную бытовку, в которой обитал уже почти год. Ряды шкафов для переодевания с пустыми кабинками, посредине прочный стол, три пластиковых стула, на одном из них радиоприёмник «Маяк»; у подоконника широкая, застеленная фуфайками и заправленная купленным по случаю шерстяным пледом лавка, своеобразная походная кровать. Сведущие люди утверждают, что нет ничего полезнее для здоровья, чем жёсткое спальное ложе. В этом Илья убедился сам – за время работы здесь и жизни в спартанских условиях он не то что ни разу не заболел, а даже и малейшего недомогания не почувствовал. Если к этому прибавить отсутствие в бытовке телевизора с его липкими потоками нечистот, то и душевное здоровье у Алькова было в полном порядке.

Однако, чтобы совсем не выпадать из информационного пространства, Илья между сменами, бывало, слушал радио, предпочтение отдавая, конечно же, музыкальным передачам, и особенно тем, в которых звучали песни советских лет. Нечасто, но знакомился и с новостными блоками. Да, это тебе не советские горячие, актуальные и результативные новости, теперь эфир выплёскивал, если не сказать резче – выплёвывал, всё больше мутные волны криминала с несвежей пеной зависти радиоведущих к жизни разнокалиберных «звёзд» и прочих «лампочек» так называемого шоу-бизнеса. Ну, как тут не вспомнить тысячи раз охаянное нынешними пройдохами советское прошлое, те незабвенные годы, когда можно было любому человеку на свою зарплату проехать на поезде, а то и пролететь на Ту-154 весь огромный Союз туда и обратно? И разве же чета эти нынешние полуграмотные радиоболтуны прежним высококлассным дикторам с поставленными и убедительными голосами? А действенность выходящих тогда в эфир критических материалов и газетных статей порой была такой ошеломляющей, что диву даёшься. Илья невольно усмехнулся, восстанавливая в памяти один зимний эпизод из своей алтайской журналистской практики после возвращения на родину с Сахалина.

Только Альков отогрелся с мороза в своей радиостудии, как зазвонил телефон. Геннадий Павлович Анищенко, редактор городской газеты, с которой Илья тесно сотрудничал, спросил, есть ли у того пара свободных часов съездить и разобраться с сигналом, поступившим от жильцов сданного не так давно пятиэтажного дома в новом микрорайоне. Машину он подгонит.

– Конечно, есть. Передача уже на плёнке. Эфир вечером, – улыбнулся Илья. – Так что жду транспорт. А материал к какому нужен?

– Желательно бы завтра, к обеду. – Трубка помолчала и голосом Анищенко добавила: – Газета выходит послезавтра, можно успеть сверстать в номер.

Съездил Альков на дом, помёрз, побеседовал с новосёлами и на следующий день положил на стол редактора материал, что и вышел оперативно под рубрикой «Программа Жильё-1991: издержки служебного рвения» под заголовком «Недолго музыка играла»:

«Казалось бы, время литавров и трескучих рапортов прошло бесповоротно, и наконец-то наступает пора серьёзных дел. Но, к сожалению, нередко мы видим рецидивы всё той же хорошо известной нам болезни – рапортомании. Примером тому история со сдачей 97-квартирного дома 8-й позиции в пятом микрорайоне. Срок сдачи его – четвёртый квартал нынешнего года. Однако комиссией горисполкома он был принят в июне, накануне открытия XIX Всесоюзной партийной конференции. Всё бы хорошо: в Москве открывается партийный форум, в Лениногорске в новые светлые квартиры вселяются трудящиеся и их семьи. Радостные улыбки, счастливые лица. Да вот только счастье-то, праздники были недолгими. Да и были ли? То, что к дому подъехать было невозможно и благоустройства вокруг него практически никакого, – кстати, и сейчас еще люди во двор дома попадают через третий подъезд – всё это еще можно как-то списать на то, что кругом идёт строительство и пока не до излишеств. Но вот тот факт, что буквально до последних дней ноября жильцы сидели без газа и до сих пор дом запитан электричеством по временной схеме – уже ничем оправдать нельзя.

Из беседы с жительницей дома М. Л. Шаль: «Мы заселились в начале августа. Сначала, конечно, были все рады, но потом начались наши беды. У меня грудной ребёнок, ему сварить надо горячее, подогреть молоко, однако газа не было, на плите долго, да и часто бывает так, что сидим без света и электричества. Например, на День Конституции, а также и 7 ноября по 5–6 часов не было электричества. Ничего не приготовишь. А за столом гости, и пришлось их «угощать» консервами».

В чём же причина столь плачевного для жильцов-новосёлов положения? Где её корни? Искать их, наверное, надо в отношении к строительству руководителей треста «Лениногорсксвинецстрой», полиметаллического комбината, исполкома, которые, пользуясь тем, что жилья в городе хронически не хватает, сдают и принимают объекты незавершёнными, с недоделками. Мало того, еще и рапортуют в стиле не столь отдалённых времён об успешном и досрочном завершении работ.

Но сегодня для конструктивной и плодотворной деятельности всех подразделений, связанных со строительством жилья и не только его, требуются не дутые показатели, а согласованность, слаженность, деловое сотрудничество между этими подразделениями. Чего пока еще, увы, не наблюдается.

Проиллюстрирую это примером. Еще в 1985 году составлен договор на строительство производственной базы газового хозяйства в Лениногорске. Срок завершения – 1986 год. Под документом стоят подписи директора полиметаллического комбината И. И. Думанова и управляющего трестом «Лениногорсксвинецстрой» Ю. А. Кудинова. Однако дальше этой бумаги дело пока не идёт. Читатель вправе спросить: «При чём здесь договор и 97-квартирный дом в пятом микрорайоне?». Связь самая прямая: невыполнение условий этого договора отчасти и является причиной того, что люди четыре месяца сидели без газа. К слову сказать, строительство в пятом микрорайоне продолжается, и, как заверил руководитель горгаза М. А. Огнёв, если не будут выполнены условия договора, то участь 97-квартирного дома в дальнейшем могут разделить и другие сдаваемые на этой строительной площадке объекты. Так что перья в кабинетах руководителей продолжают пока ломаться, страдают же от этого новосёлы.

Не краше история и с электричеством. Не вовремя подготовлена строителями исполнительная схема, не расставлены пикеты. Были со стороны заказчика претензии и к качеству засыпки траншеи. Несвоевременно смонтированы трансформаторные подстанции.

В общем, дюжина причин. Строящихся объектов у комбината предостаточно, за всеми уследить одновременно, конечно же, непросто, и куратора ОКСа ЛПК Л. И. Жабину можно понять, когда она ссылается на недобросовестность строителей, тем более что, по мнению Лидии Ивановны, теперь, когда деньги ими за объект получены, торопиться строителям особо некуда. И пусть гирляндами висят над подъездами и по балконам кабели с высоким напряжением, громоздятся чуть ли не на земле рубильники, таящие в себе смертельную опасность для любопытных ребятишек, пусть жильцы коротают долгие осенние и зимние вечера со свечкой.

Вообще-то, констатирует Л. И. Жабина, подобные досрочно-парадные сдачи жилья со всевозможными недоделками и изъянами – это лишняя нервотрёпка. И только. И это мнение не единственное. Так же считают многие новосёлы, сполна хлебнувшие разнообразных «радостей» за эти четыре месяца».

Утром вышла газета с тиражом более 19 тысяч экземпляров, что немало для горняцкого городка с почти стотысячным населением, а уже в десять часов в студии задребезжал телефон. Звонили инструкторы горкома партии и просили подготовить все материалы, касающиеся этой статьи.

– Подходите, – сказал Альков. – Всё у меня на столе.

Помнится, энергичные молодые парни, забирая черновики и бабину с магнитной плёнкой, пожурили тогда Илью, почему, мол, он не согласовал свою публикацию с отделом пропаганды и агитации. Результат был бы более выверенным.

– Времени на раскачку просто не было. Там люди вымерзали, – спокойно ответил Альков и поинтересовался: – А вам-то зачем мои черновики? Есть же публикация…

– Ровно в полдень состоится экстренное заседание бюро горкома партии по вашей статье. И мы должны приготовить развёрнутую пояснительную записку.

– Оперативно… – только и смог произнести Альков, провожая инструкторов до двери.

Спустя несколько дней, опять же утром, в студии раздался звонок.

– Товарищ корреспондент! Это Мария Шаль. От имени всех жильцов дома огромное спасибо за вашу заботу! Вы бы видели, сколько техники к нам подогнали! Дороги к подъездам сделали. Газ и электричество теперь всегда есть! И отопление – к батареям не притронуться! А у нас и соседей так еще и все розетки, и выключатели заменили, – переполненным радостью голосом сообщила она. – Дай бог здоровья вам и вашей семье!

После этого звонка Илья с полчаса ходил по кабинету из угла в угол, поправлял микрофоны, перебирал коробки, передвигал стулья и всё напевал какую-то лирическую мелодию, пока окончательно не успокоился. Так ему было хорошо!

При встрече редактор газеты рассказал, что бюро проходило в раскалённой обстановке. Заместителю председателя горисполкома, курирующему вопросы строительства, и начальнику жилстроя объявили по строгому выговору и обязали в течение недели исправить все недоделки, иначе, дескать, положите свои партийные билеты на стол первого секретаря. А это в те годы для людей амбициозных и карьеристов было равносильно самоубийству.

– Вот и напряглись мужики, и выложились по полной! – с усмешкой закончил Анищенко. – А тебе, Илья, я уже выписал повышенный гонорар. Извини, премию дать не могу – ты же у нас не в штате…

– Деньги, Геннадий Павлович, это, конечно же, неплохо, – сказал Альков. – Кто же против? Однако в нашем случае я и без них доволен, помог землякам не мёрзнуть и не отчаиваться от безнадёги в такие морозы.

– Тебе бы в партию вступить, – неожиданно вернулся к своему наболевшему редактор. – Такие люди нам нужны. Я рекомендацию хоть завтра напишу!

– Геннадий Павлович, я же уже не раз говорил, что пока не созрел… И вы же знаете – я птица вольная, а у вас дисциплина железная. А я ведь и в армии в строю не в ногу ходил – всё не мог попасть во всеобщий шаг. Старался изо всех сил, а не выходило…

Илья раздумчиво покачал головой, возвращаясь из того недосягаемого времени в сегодняшний день, и, продолжая подметать полы, уже в который раз окинул рассеянным взором свою бытовку.

На широком подоконнике вот уже десять дней томилась пластмассовая бутылка молока «Лианозово». Вообще-то Илья избегал покупать в столице этот любимый с детства продукт, после домашнего магазинное не шло; оно и в те годы, когда держал корову, в период двух месяцев запуска Малютки перед отёлом, молока от других коров Альков почти не пил, зато уж после рождения телёночка, спустя примерно неделю раздоя, дождавшись смены жирного молозива на повседневное молоко, он проглатывал этот вкуснейший, охлаждённый в холодильнике напиток литра по два за раз. Малютка давала хорошо – чуть меньше ведра за удой, хватало и малышу на мохнатых ножках с матовыми копытцами и с доверчивой мордашкой с крохотными рожками, и домочадцам полакомиться всласть.

На стыке тысячелетий, когда изо всех щелей шло нагнетание всяческой чертовщины вроде неминуемого и ужасного конца света, во многих средствах массовой дезинформации развернулась кампания против будто бы смертельной опасности, грозящей тем из взрослых, кто пьёт молоко. Дескать, кисломолочные продукты – это архи как полезно, а вот парное либо холодное свежее молоко настолько вредно для организма, ну, прямо цианистый калий… Илья, наслушавшись этих бредней, засомневался. Как-то поутру принёс матери, как обычно, сметаны, творога и трёхлитровую банку только надоенного парного молочка.

– Мам, нынче все учёные в один голос твердят, что для взрослых, а особенно для людей пожилого возраста и тем более стариков, молоко шибко вредно, – обратился Илья, выкладывая из сумки на кухонный стол принесённое. – Мне, сама знаешь, не жалко, а вдруг да они правы?

Мать посмотрела на Илью своими ясными серо-зелёными глазами, задумчиво покивала седой головой и сказала такие слова, которые не то что запали ему в душу, а стали путеводной звездой на всю жизнь:

– Кому, сынок, вредно, вот пусть они и не пьют… а мы уж как-нибудь по старинке будем – с молочком и хлебцем…

Вскоре снова пошли публикации и передачи о пользе молока для всех поколений, а больше всего этот питательный продукт необходим старикам, он якобы лучше всего продлевает жизнь. Вот уж воистину – чудны дела твои, нынешнее человечество! Если не сказать больше – с пяток и до макушки абсурдны…

Илья закончил приборку и, подхватив с подоконника бутылку с так и не скисшим продуктом перестройки и развала, отправился в туалет сливать это пойло. Десять дней назад захотелось Алькову отведать молочка вприкуску с батоном. Купил, поднялся в бытовку, налил полную кружку и принялся уминать батон, запивая большими глотками. Однако чуть ли не сразу стало больно поддавливать в правом боку. Печень этот продукт почему-то не принимала. «Ну и ладно, поставлю на солнышко киснуть, а зато простокваша с сахаром – это тебе не хухры-мухры!» Так вот и поселилась на подоконнике эта неподдающаяся жидкость. Столько суток минуло, а ни на капельку не скисла. Вчера случайно столкнулся у лифта с Михаилом Георгиевичем и, обуреваемый любопытством, спросил у того, ведь за плечами у начальника московский институт пищевой промышленности, а почему, дескать, молоко и в жару не сворачивается и не киснет? Начальник усмехнулся:

– Какое молоко?

– Ну, в бутылках, «Лианозово», например. Оно у меня на подоконнике больше недели загорает – и хоть бы что ему!

– В этом условном напитке, что стоит у тебя, молока просто-напросто нет. – Михаил Георгиевич вздохнул: – В лучшем случае есть яичный порошок и прочая химия с красителями и ароматизаторами. Такое и год простоит, прежде чем плесенью покроется. Я уже сколько говорил, пусть бы и писали на этикетках тогда: молочный продукт – и точка, чтобы людям голову не морочить. А то, ишь ты, развели антимонию!

Иногда скучал Илья по горам и тайге, по говорливым речушкам и солнечным полянкам, по освежающим порывам ветра, но и здесь мужик не потерялся: в выходные садился на электричку и ехал в Подмосковье. На какой-нибудь дачной остановке углублялся в лес по грибы или полакомиться отоспевающей смородиной или костяникой. Бродил по чащобам, отводил душу и радовал сердце, напитывался благотворной силой матушки-природы. Под кронами могучих дубов и высоченных мохнатых елей хорошо вспоминалось…

После армии устроился Альков на полиметаллический рудник крепильщиком в шахту: не хотелось сидеть на шее у родителей, а самому заработать денег, чтобы приодеться. Пока он служил, кое-какую одежду отец с матерью приобрели. Особенно глянулся парню лёгкий овчинный полушубок, такой тёплый и словно на него пошитый, что Илья, примерив, даже сплясал в нём, распахивая полы с вьющейся шерстью, босиком прямо на цветастых дорожках в зале. Помнится, мама тогда чуть склонила набок голову, хлопнула в ладоши и весело воскликнула: «Ну вот, сынок, и угодили тебе!». А отец, стоя, как всегда, в сторонке, у старинного комода, тоже расправил свои морщины в улыбке и согласно кивнул. Но полушубок полушубком, а к нему еще бы и модный костюм, желательно джинсовый, с металлическими застёжками и пуговицами. Да и шапку неплохо бы норковую, зимние ботинки с мягким мехом внутри. Парень молодой, видный, под сотню килограммов, Илья непременно должен был соответствовать… Чему? Об этом родными вслух не говорилось, да оно и так всё понятно. Еще вчера бравый сержант, ты и на гражданке обязан держать марку. Чего скрывать, ему и самому хотелось выглядеть и наряднее, и эффектнее, как вроде при отглаженном парадном кителе на армейском празднике, когда высокая тулья фуражки с яркой кокардой так элегантно оттеняет твоё строгое, сосредоточенное лицо, а мир вокруг такой торжественный и взрослый. Работа крепильщиком Алькову пришлась по душе. Переодевшись в бытовке в непромокаемую шахтёрскую робу – куртку, комбинезон на лямках и литые резиновые сапоги, закрепив в ламповой на пластмассовой каске фонарь, а на поясе сбоку самоспасатель и коробку с аккумулятором, Илья с бригадой опытных горняков спускался в клети по стволу на седьмой горизонт укреплять только что пройденные выработки. Устанавливали арки, перемычки, забивали бетоном так называемые «утюги» на стыках штрека и забоя, торкретировали бетонной смесью плывучие стены ортов. В ночь с субботы на воскресенье помогали взрывникам заряжать аммонитом набуренные в камерах шпуры. Смена в шахте шесть часов, парень и уставать не успевал, а если еще и в парную в рудничной бане окунуться, то ажур получался полный – хоть снова в забой.

Первая трещинка прошла, когда в день зарплаты, отстояв очередь, Илья расписался в ведомости, просунутой кассиршей в зарешёченное окошко. В графе напротив его фамилии стояла цифра намного меньшая, чем та, которую щедро обещали, когда Альков устраивался на работу. Сгрёбши в кулак деньги, он недоуменно пожал плечами и отошёл в сторонку ожидать, пока остальные ребята из бригады получат зарплату. Оказалось, что и у них она несильно превышала. Мужики – к начальнику их горного участка:

– В чём же дело, Игорь Сергеевич, вроде всё у нас по работе срасталось, не вы ли даже премию нам сулили за ударный труд, а тут такую шикарную фигу подсунули!

– Да, понимаете, ребята, вы сработали неплохо, однако весь участок план не выполнил. Вот вам и заплатили, как и полагается в подобных случаях, две трети тарифа.

Так что с первой зарплаты выкроить на норковую шапку Алькову не посчастливилось. Та же история произошла и через месяц. Опять при горячем и ударном труде получить внушительную пачку хрустящих купюр каждому в руки крепильщикам не было суждено. Только теперь уже план не выполнил, по словам начальства, весь рудник. Заработок – голый тариф. Этих денег не то что на фасонистую шапку не хватило бы, здесь бы рассчитаться за пошитый под зарплату джинсовый костюм… Огонёк в глазах у парня потух, поскольку в этих лукавых играх он не был силён, зато еще с детства мог так рубануть с плеча, что мало не покажется.

И уже через неделю на столе начальника участка лежало альковское заявление об увольнении. В отделе кадров после выдачи трудовой книжки напоследок попеняли: «А ты, парень, того – летун, то есть из тех, кто на одном месте долго не задерживается». На что Илья весело ответил:

– Не все же должны ползать, кому-то надо и летать. По работе ко мне замечания были?

– Да вроде не было.

– В шахту я спустился не ради идеи, а заработать. Денег нет, значит, и меня нет.

На том и расстались. Долго слоняться без работы в планы Алькова не входило, да он и не был приучен к безделью. На третий день поехал в город узнать в редакции местной газеты, где перед армией послужил четыре месяца корреспондентом, есть ли вакансия на подобную должность. Однако места не было. Илья, поговорив с коллегами в кабинете ответственного секретаря о том о сём, собрался уходить, когда дверь распахнулась, вошёл порывистый и, как показалось, немного манерный мужчина средних лет в каракулевой шапке и двубортном зимнем пальто. Обут он был в тёплые ботинки, расшитые мехом.

– А, Николай Алексеевич! Здравствуйте, здравствуйте, – загудели сотрудники. – Какими судьбами?

Небрежно бросив на край стола с подшивками газет кожаные печатки и шапку, Николай Алексеевич окинул всех ласковым взглядом своих выпуклых, чуть влажных глаз.

– Всем доброго дня и всяческих благ! Я на минутку. Поздороваться и сообщить, что завтра уезжаю в командировку, так сказать, в фольклорно-этнографическое путешествие в кержацкую деревню. – Посетитель располагающе усмехнулся и уточнил: – Выпрашивать и выкупать у потомков старообрядцев антиквариат.

– А можно с вами? – неожиданно по-детски вырвалось у Ильи. Спросил и понял, что сморозил: человека видит первый раз и уже бесцеремонно набивается в товарищи. В общем, слово не воробей, и коль вылетело, то готовься.

Однако загадочный гость доброжелательно окинул Алькова своими бараньими глазами и как-то сразу согласился:

– А почему бы и нет? Лишних рук в нашем деле не бывает. Давайте знакомиться.

Поезд резко дёрнуло, и он остановился. Закутанная в овчинную доху пожилая проводница со скрежетом отворила обледенелую дверь в тамбуре, и четверо одетых по-городскому мужчин весело попрыгали в сугроб на откосе. Пришлось ждать по колено в снегу, пока состав не отойдёт и можно будет выбраться на железнодорожную колею. До моста через скованную льдом реку, за которым ютились по крыши в сугробах избы деревни Тарханки, они пробрались по натоптанной посреди сумётов тропинке. От моста в деревню поблёскивала укатанная дорога.

В сельсовете их приняли радушно, на постой определили в бревенчатой гостинице с красным флагом над высоким крыльцом (совхоз был миллионер и мог себе позволить постройку такой роскоши); сопровождающий, бородатый мужик лет пятидесяти, когда сошлись с ним поближе, без всяких обиняков пригласил этнографов попариться в баньке. Была суббота, и еще у околицы Илья подметил, что на задниках многих огородов ладные избушки с шапками снега на крышах курились в морозное небо белыми дымами.

Наутро хорошо выспавшиеся после крепкой парной с нырянием в сугроб новоиспечённые исследователи русской старины плотно позавтракали в деревенской столовой и разошлись по заснеженным улочкам Тарханки. Сельчане встречали их с доброжелательным любопытством. Как правило, приглашали пройти в передний угол.

Когда Альков, зайдя с Валерой Дюдюновым в первый дом, у порога вознамерился снять свои зимние ботинки, хозяйка, полная старушка в светлом платке в горошек, замахала узловатыми и натруженными, в крупных жилах, руками.

– Что вы, миленькие, проходьте так, не снимавши! Зима ить, грязи со двора и захочешь – не натащишь…

Ребята, осторожно ступая на домотканые половицы, прошли в кухоньку и расположились на широкой лавке напротив белёной русской печи. Илья огляделся. У окна, покрытый блескучей с узорами клеёнкой, стол и два табурета по бокам. Под потолком в правом углу украшенная бумажными цветами божница с медными литыми иконами; в простенке между окном и печью старинный буфет с резными дверками и выдвижными ящичками; в верхнем, застеклённом, отделе виднеются расписной чайный набор, горка плоских тарелок и пузатый фигурный графин, окружённый изящными рюмками на тонких ножках. В стеклянные оконца по внешним углам вставлены две цветные почтовые открытки. На той, что справа, первый космонавт планеты Юрий Гагарин, с его знаменитой приветливой улыбкой. На открытке слева богатырь Дед Мороз с пышной бородой до пояса, в синей шубе с подбоем и заиндевелой, в праздничных блёстках малиновой шапке; в одной рукавице у любимца детворы – пушистая ёлка, в другой – мешок с подарками.

– Бабушка, а вы, наверно, староверы? – обратился к старушке Валера, указывая рукой на иконостас. – У моего деда Прохора такие же были…

– А где он жил?

– В Бутаково.

– Из самодуров, значит, – ровным тоном определила старушка.

– Нет, федосеевец.

– А это, сынок, что в лоб, что по лбу, – загадочно усмехнулась хозяйка и пояснила: – Вот мы – поляцкого согласия. Наш устав даже строже, однако ж до такой дури, чтобы выбрасывать посуду следом, ежели с нею попил мирской, мы не дошли. Просто потому, что для прохожих и жаждущих у нас припасены отдельные кружки. Они в сенях на особом гвозде висят. Одно у нас общее с твоим дедом: беспоповцы и мы, и они. – Старушка с минуту помолчала и вновь обратилась к гостям: – А что вас, ребята, привело в мой дом?

– Мы от городского историко-этнографического музея ездим по деревням, собираем и выкупаем иконы, разную старинную домашнюю утварь, кержацкие книги, – торжественно начал Альков.

– Чем старее вещь, тем дороже, – поддакнул товарищу Валера. – А если что ненужное завалялось, тоже не откажемся.

– А грошей-то сколь сулите?

– Ну, это, бабушка, не мы решаем. Если сговоримся, то сбегаем за руководителем, а уж Николай Алексеевич вас не обидит. На что бы другое, а на стоящий экспонат он денежек никогда не жалеет.

– За книги я ничё не скажу – посколь дома не храним. Икон не дам, они от тятьки и мамки ко мне перешли. – Старушка задумалась. – Есть в комоде добрые рушники с петухами да пояса ишо от Ефима, деда моего, остались. Обжидайте покуль, я мигом.

К вечеру парни обошли до окраины весь «поляцкий край» – так эту улицу называли сами жители деревни. Походные сумки были полны узорными ложками, деревянными долблёными ступами и потресканными от времени овальными пестиками, цветастыми рушниками и полуистлевшими древними шалями с бахромой; было два веретёшка, медный, с завитушками, гребень, ржавые ножницы для стрижки овец, пузатый чугунок, а под мышкой Илья нёс потемневшую, расписанную узорами прялку. Для того чтобы разжиться некоторыми из этих вещей, ребятам несколько раз с доброго согласия хозяев приходилось забираться на чердаки и там пошуровать среди тенёт и пыли, прежде чем отыскивались эти деревенские раритеты. Что-то покупали, что-то сельчане отдавали так. Раза четыре ходили за Николаем Алексеевичем, тот осматривал вещицу и, почти не торгуясь, выкладывал оговоренную сумму. Если учесть, что люди цену особо не заламывали, то и сделки совершались к обоюдному удовольствию.

– Помнишь, Илюша, нашу утреннюю бабульку? – Валера вкусно скрипнул по насту ботинками и, оборачиваясь к другу, поправил пальцами широкий ремень сумки, передвинув его с воротника овчиного полушубка на крыльце плеча; и тут же всунул ладонь обратно в рукавицу. – Она еще про бутаковских расспрашивала. До гостиницы идти да идти, так что слушай парочку историй из моего деревенского детства. Всё лето и на зимних каникулах я обитал у деда с бабкой. Дед был ко мне ласков, а баба Феша ворчливая и вечно всем недовольная. Я старался не попадаться ей на глаза. Но это так, к слову. В соседках у них жила Груня, сухонькая старушенция, такой живчик – минуты на месте не усидит. Всё ей бежать куда-то надо. Как-то раз сидят все трое за столом, только повечеряли, разговаривают. Я лежу в уголке на укрытом дерюжкой топчане и слушаю:

– Проша, ты сказывал давеча, что ваша вера федосеевская правильная, дескать, она от истинного Бога, – обратилась к моему деду бабка Груня и, переведя дыхание, продолжила: – А наша, самодуровская, слабая и неправильная. Растолкуй мне – почто так?

– Сколь вы земных поклонов кладёте, Груня?

– Как сколь – да сорок же! По заповедям, так указывали наши старцы…

– А мы – до ста. И никак не мене. И за брашно, что берём на торгу у неверных мирских, столь же раз кланяемся.

– Дак и мы к ихнему хлебушку да мясцу, коль доведётся где брать, не помолясь, не прикоснёмся…

– Но не сто ж поклонов!.. Следум дале. В первую седмицу Великого поста мы, окромя водички, ничего в рот не допускам, а вы?

– И мы строго дёржим себя: лишь одне сухарики… А в середу и пятничку вопче порожними бывам. Даже и уста не смачивам.

– Мы, федосеевцы, убеждёны в скором приходе царства антихристова, а вы – колеблетесь.

– Этого я, батюшка, сказать не могу, посколь не ведаю. Знаю тока, что с душевным трепетом обжидам второго пришествия…

Дед, ничего не сказав, поднялся из-за стола, прошёл в горницу и вернулся оттуда, бережно неся в руках толстую старопечатную книгу на серебряных застёжках, с резной и выпуклой обложкой из выдубленной телячьей шкуры. Аккуратно поместил на стол и вновь обратился к соседке:

– Ваши молельные книги все такие ж?

– Не все, но изрядно…

– А у нас все до единой! Новопечатных отродясь не ведам. Великий грех – касаться антихристовых печатей.

– Чё же, Прошенька, мне-то делать таперь? Во грехе жить не хочу я!

– Не отчаивай, соседушка. Пойду к наставнику, уговорю вернуть тебя в веру нашу благочестивую. Окрестим тебя, погрузим в Бутачихинскую купель…

Валера усмехнулся, словно что-то весёлое вспомнил, и продолжил:

– Так и перешла бабка Груня в федосеевское согласие. Искупнулась с головой в ледяной иордани трижды, дело-то было в январе. Крепенькая оказалась старушка, даже не кашлянула ни разу. Оно бы всё ничего, да к лету бедная засомневалась, что правильно ли поступила, перейдя к федосеевцам, покаялась перед бывшими единоверцами-самодурами в своём опрометчивом поступке и, пройдя новый обряд перекрещения-погружения – хорошо хоть летом! – счастливая, вернулась в их немногочисленные ряды. Деревня-то к тому времени уже сильно скукожилась, молодёжь подалась в город, поближе к теплу, где и заработок, образование и всякие разные развлечения, да и печку два раза в день топить не надо. А неугомонная бабка Груня, я слыхал потом, еще несколько раз переходила из одного толка в другой, пока бедная Богу душу не отдала.

Парни, похрустывая снегом, какое-то время прошли молча. Илья представлял себе сухонькую старушку, что до последнего часа была занята поиском истинного Бога. Что бы она ни делала и как бы это со стороны ни выглядело комично, но у неё в душе было главное – она веровала. Не то что мы, теперешние люди, и коммунизм никак не достроим, и веру по дороге многие порастеряли, да еще и ретивые из отрицателей помогли. Храмы порушены или под склады с музеями отданы. И не на таких ли грунях да прохорах еще и держится тепло той негромкой, однако надёжной, как берёзовый колок в продуваемой насквозь степи, веры нашего русского православного народа? Именно так. Потому что и старообрядческие общины, и приходы новой, условно никонианской веры, – все по корневому своему значению – православные. И, по большому счёту, если кто и является раскольником, так это самолюбивый и горделивый патриарх Никон и второй царь романовской династии Алексей Тишайший, примерявший на себя корону императора Византийского и потому с подачи хитрых греков затеявший церковные раскольные реформы, дорого обошедшиеся нашей России.

Илья глубоко вздохнул и, чтобы отвлечься от невесёлых мыслей, обратился к Дюдюнову:

– Валера, а как же другая история? Ты ж обещал.

– Я и не забыл. Правда, она иного порядка, но тоже из жизни наших бутаковских староверов.

Случилось это в феврале пятидесятого. Меня, как ты понял, тогда еще и в проекте не намечалось, но о том, что в те дни произошло, в деревне толковали не один десяток лет. Так вот. У моего родного дяди по матери, Максима Мефодьевича Полторанина, родился первенец – мальчик. На восьмой день, как и положено по церковному уставу, во двор к нему без приглашения целой делегацией заявились белобородые старики в полушубках с посохами – крестить новорождённого. Привёл их родной отец Максима, Мефодий Порфирьич. Дядя как раз чурки колол в дровнике. Увидел их, удивился. Разгорячённый работой, так и вышел с колуном в руке навстречу местным патриархам:

– Случилось чего, отцы?

Те ему радостно: «Сыночка твово погружать пришли! Уже и пролубь изладили».

Он к родителю:

– Не дам, батяня, сына губить, как Ванюшку у тётки Маланьи! В избу не пущу!

Дело в том, что в доме через улицу наискосок жила вдова убитого в конце войны Григория Лукьянова. Его забрали на фронт, а вскоре, в декабре, Маланья родила Ванюшку. Как она ни противилась, ни просила отложить, но вот так же на восьмой день заявились старики с посохами и окунули ревущего младенца по обряду трижды в ледяную воду горной речки. У ребёнка ножки-то и отнялись. И вот уже шесть лет мальчику, а он лежит на печи без движенья да глазами жалобно поглядывает на мать. Поэтому дядя Максим и встал поперёк пути уважаемым старикам. Встал, как медведь на дыбы, такого и рогатиной не взять! Полностью оправдывая общее прозвище Полтораниных – «Медведи», что с давних времён закрепилось за их родовой. В русской деревне оно ведь как? Фамилия – это официально, а прозвища у всякой родовы свои. Фамилию ты можешь сменить, коль не мила, а вот прозвище к некоторым так прилипало, что другой раз и века не хватало, чтоб его отскоблить. Хотя, я думаю, у Полтораниных и мысли такой не возникало. Но, Илюша, не будем отвлекаться…

Деды сперва опешили от столь неслыханного неподчинения, но скоро опамятав, рассвирепели, затрясли длинными бородами, застучали посохами-костылями по поблескивающему насту, высекая из него крошечные льдинки, да и попёрли грудью на новоиспечённого еретика:

– Ты пошто, варнак, против обчества лезешь?

– Проклянём!

– Епитимью на него – молокососа шкодливого!

– Отлучим!

– Анафеме вечной предадим!

– Мефодий! Убери энтого ирода с дороги!

Отец было наладился ухватить непокорного сына за микитки да сдвинуть того к сараю, но где там! Старый Медведь молодому не ровня. Легко отвёл свободной лапищей дядя Максим отцову руку, а другой вознёс над собой увесистый колун:

– Кто хоть шаг ступит – зарублю-ю! – Глаза у мужика горели так, что патриархи, пошаркав подшитыми пимами по льдистому снежку, дружно попятились, попятились да и вышмыгнули назад за ворота, слыша вослед громовое: – Раньше весны не вздумайте переться сюда! Убью-ю!

Кержаки – народ и так упрямый, своенравный, а дядю Максима против его воли не сдвинуть с места и бульдозером. Между прочим – весь в отца уродился и Анатолий. Только в последних числах мая дозволил дядя Максим погрузить – окрестить своего первенца.

– Мне-то Толя, хоть и сродный, – закончил историю Валера, – но всё же старший брат. С виду он смирённый, лишнего слова не вытянешь, однако перечить ему – себе дороже. Снесёт напрочь, не хуже любого тайфуна! Держи, Илюша, веничек, снежок смети с ботинок, а я пошёл в дом. Догонишь…