Вот и сподобился Илья впервые за полтора десятка лет взойти на трап пассажирского самолёта. Сегодня многое было в диковинку. Взять те же тщательные досмотры-осмотры:

«Ишь ты! Шмонают, как шпионов», – весело подумалось Алькову, когда выдёргивал из брюк поясной ремень с металлическими застёжками и доставал из карманов сотовый телефон и мелочь и складывал их в угловатый пластмассовый тазик. Проходя через дугу металлоискателя, усмехнулся: «Да, это тебе не Союз! Хотя и в те благословенные годы тоже всякое случалось…»

…Гудроновые швы между плит на бетонке размякли от жары и пованивали бензином. У широкого трапа Ил-62 толпились пассажиры, вылетающие из Новосибирска в Хабаровск. Илья Альков стоял в сторонке, он вообще по жизни не любил расталкиваться локтями, а здесь – тем более: в руке билет, где указано место; портфель с вещами и гостинцами сдан в багаж, можно и постоять на солнышке, пропуская вперёд тех, кому не терпится плюхнуться в удобное кресло в салоне лайнера. «Лететь четыре часа, еще насижусь», – лениво думалось Илье, пока он разглядывал попутчиков в надежде встретить кого-нибудь из сахалинских знакомых.

Вот группа курсантов с малиновыми погонами и моложавым бравым майором впереди дисциплинированно стоят и ждут своей очереди. Судя по всему, они из военно-политического училища. Есть такое в столице Западной Сибири. А вот пожилая цыганка в блузке и роскошной цветастой плисовой юбке. На толстой загорелой шее поблескивают крупные огранённые бусы, на запястьях серебряные браслеты, на пухлых пальцах перстни и кольца из червонного золота. Рядом с ней трое рослых, похожих на неё молодых цыган, скорее всего, сыновья. У самого трапа громоздится крупный мужчина в помятом костюме и с всклокоченной шевелюрой. «И ты здесь, – отметил про себя Альков. – Значит, и дальше лететь вместе».

Сегодня утром на аэродроме в Усть-Каменогорске, когда закончилась регистрация и пассажиры, вылетающие в Новосибирск, во главе со строгой сопровождающей направились к двухмоторному винтовому Ан-24, этот мужчина был настолько весел, что едва держался на ногах, однако при этом что-то пробовал напеть, размахивая руками, да всё не в такт.

Люди, находящиеся рядом, невольно отодвигались от него; и при подходе к трапу вокруг весельчака образовался своеобразный воздушный вакуум, незримо очерченный круг. Перед невысоким трапом с металлическими решётчатыми ступенями пассажиры расступились, пропуская его вперёд, но тут воспротивилась бортпроводница, перегородив мужчине доступ в салон самолёта.

– Вы пьяны, идите проспитесь! Я не имею права пускать на борт!

– Я не пьяный, а только выпивший, – задорно ответствовал весельчак. – Мы с друзьями немножко посидели в скверике. – Мужчина неожиданно икнул. – А вообще-то, я к маме еду! И кто вам дал право меня задерживать! Я буду жаловаться вашему начальству!

– Да жалуйся хоть в ООН! Отойдите от трапа, не мешайте пассажирам проходить в салон.

– Выходит, я не пассажир! – Покачиваясь, мужчина сунул девушке прямо в лицо свой билет. – А это, по-вашему, что? Я его сам нарисовал? Неизвестно чем бы закончилась перепалка, не протиснись к ним через толпу Альков.

– Успокойся, браток, – тронул парень за плечо разошедшегося мужчину. – Конечно же, лететь нужно всем. Особенно – к маме! Ты чуток помолчи, переведи дыхание. – Илья повернулся к бортпроводнице: – Давайте сделаем так: я возьму шефство над этим товарищем, проведу его, усажу в кресло, пристегну ремни. И в полёте прослежу, чтобы всё было в порядке. – Ну-у, если только так, – видно было, что стюардессе и самой не хотелось ни скандала, ни задержки рейса. – Пропускаю под вашу личную ответственность, молодой человек.

Илья помог мужчине преодолеть ступени, под руку провёл до места. Тот, едва коснувшись плечом спинки кресла, тут же захрапел и благополучно проспал весь полёт. Альков, постояв с минуту рядом, прошёл в хвост самолёта на своё место.

И вот теперь им опять лететь вместе. Получается, двойные земляки. Подойти, не подойти. Неудобно как-то. Да и по виду попутчика не скажешь, чтобы тот скучал без собеседника. Альков усмехнулся: если, конечно бы, с бутылочкой «красненькой» для поправки здоровья, то можно и подкатить к земляку, но обрадуется ли он, вполне возможно, что и не очень. Поскольку из городского, местных линий, аэровокзала, куда они приземлились, до всесоюзного Толмачёво, расположенного в предместьях Новосибирска, путь неблизкий и по дороге есть где и заправиться и поправиться. Однако принять какое-то решение Илье не удалось.

– Уважаемые пассажиры, – раздался звонкий голос бортпроводницы. – Экипаж приносит вам свои извинения из-за вынужденной задержки рейса по причине закрытия в связи с погодными условиями аэропорта города Хабаровск. Просим вернуться в зал ожидания. К вашим услугам поданы два автобуса.

В светлом, с высокими вертикальными окнами зале, куда они прошли через накопитель, людей заметно прибавилось. Были заняты не только все скамьи и низкие широкие подоконники вдоль стен, но пассажиры уже толпились и у мраморных колонн, а то и просто сидели на чемоданах на полу у регистрационных стоек.

– Что-то здесь не так. – Альков подыскал свободное место у высокого оконного пролёта, за которым хорошо просматривались привокзальная площадь, пульсирующий фонтан, а также сквер с фигурными скамьями и цветущими клумбами. – Вроде и на небе ни облачка, но почему-то не слышно рёва взлетающих самолётов.

– Слышь, земляк, – обратился он к прислонившемуся к стене коренастому парню. – Не пойму: заминка какая-то, что ли? Тишина, непривычная для таких мест.

– Только что объявляли о задержке всех рейсов подряд, – откликнулся сосед. – И якобы причина одна: неблагоприятные погодные условия. Шутники однако. Как может такое быть, чтобы по всему Союзу ливни и град, а в одном Новосибе – солнышко?

Аэропорт наполнялся людьми незаметно, но неизбежно. Становилось трудно дышать; потные, разгорячённые пассажиры и провожающие слонялись по этажам, толкались. Вдруг раздался резкий хлопок, следом посыпалась раздражённая ругань.

– Какого чёрта вы припёрлись сюда с этим пойлом?

– Чего разорался, старый дурак? Это не какой-то тебе квас, а «пепси-кола»! Из самой Америки!

– Не бреши, деваха! Твою пепси разливают у нас на улице Покрышкина – по лицензии. – Пожилой мужчина вытащил из кармана отглаженных брюк носовой платок, обтёр влажную шею. – Весной запустили линию, но вы ведь знаете наш знаменитый лозунг: «Экономика должна быть экономной!»? Вот и решили сэкономить на стекле – горлышки сделали тоньше, чем полагается. Теперь тонкие бутылки от жары и взрываются не хуже гранат. – Мужчина втянул полные лёгкие несвежего воздуха и раздражённо выдохнул напоследок: – Погодите, то ли еще будет!

И, будто в подтверждение его слов, сразу в двух углах зала раздались громкие хлопки, и послышался звон битого стекла. Тут-то и обратил Илья внимание на то, что у некоторых пассажиров в руках были сетчатые авоськи с красочными бутылками, наполненными жёлтой шипучей жидкостью.

К местам мини-взрывов заспешили уборщицы с метлами, совками и вёдрами. Женщины в серых халатах и косынках нервно пробирались сквозь толпу и громко ругались. Зал несколько оживился. Илья постоял, посмотрел да и направился через остеклённые двери к выходу на улицу.

Ночь Альков провёл на скамье у фонтана, удалось даже выкроить часа полтора на сон. Это взбодрило. В одиннадцать утра забитая до отказа воздушная гавань и окрестные скверы с лежащими и сидящими на примятой траве людьми зашевелились, чем живо напомнили Алькову огромный муравейник на опушке леса при первых лучах солнца. Пассажирские борта один за другим начали взмывать в небо.

Спустя пару часов объявили посадку и на рейс Новосибирск – Хабаровск. И вот они у трапа Ил-62, лица у многих пассажиров серые, глаза красные из-за ночи, проведённой без сна и в непригодных обстоятельствах. Однако во взглядах попутчиков нетрудно было прочитать и нечто обнадёживающее: всё, мол, позади, теперь – четыре часа в воздухе – и дома.

Землячок стоял, хоть и в том же помятом костюме, но вид у мужчины если и не посвежевший, то вполне сносный. Вот что значит вовремя остановиться и не добавлять…

Любо-дорого посмотреть и на курсантов. Подтянуты, кители и погоны, как с иголочки, стрелки на парадных брюках: коснись – пальцы обрежешь. Неужто ночевать их увозили в казармы? Да нет. Илья перед рассветом сам видел, как они группами выходили из зала ожидания на крыльцо покурить.

Пассажирок с младенцами, не сговариваясь, пропустили вперёд, и теперь несколько молодых женщин стояли на рифлёных ступенях трапа, укачивая малышей и с нетерпением ожидая, когда же наконец их пригласят пройти в салон.

Из овального проёма самолёта показалась бортпроводница, кудрявая, с подведёнными чёрным карандашом серыми глазами, в синей фирменной шапочке. Народ непроизвольно подался вперёд.

– Минуточку внимания, граждане пассажиры! Экипаж и командир корабля просят вас пройти в автобусы и вернуться в здание аэропорта. – Голос у стюардессы был хорошо поставлен. – До особого распоряжения.

– А что случилось-то опять? – раздалось раздражённо из толпы. – Вроде керосин подвезли. Все улетают. А мы что – лысые, торчать в этом грёбаном Новосибе?

– Рейс задерживается из-за неисправности взлётно-посадочной полосы в Хабаровске, – чётко ответила бортпроводница. – Прошу освободить трап и перейти в ожидающие вас автобусы.

– Ну уж нет! – громко крикнул снизу Илья. – Кто как, а я предлагаю всем нам дружно перейти вон на ту лужайку! Там солнышко и ветерок. – Парень указал рукой на широкую зелёную полоску между их самолётом и взлётно-посадочной бетонкой, по которой как раз в эти минуты, набирая обороты, разгонялась огромная махина Ил-86. Чтобы перекричать рокот взлетающего самолёта, Илья еще добавил голоса: – Лично я в этот спёртый и зачуханный зал больше не вернусь! Буду ждать здесь! Кто со мной?

Порыв не вышел единым, но он всё же случился. Примерно две трети попутчиков, не раздумывая, последовали за Альковым, и лишь дисциплинированные курсанты, помятый и протрезвевший землячок и еще человек десять понуро поплелись обратно к автобусам.

Что может быть замечательней воздушных одуванчиков вокруг и сочной, волнистой травки, на которую так легко и так сладко прилечь? Наверное, только счастливый детский смех, что, подобно живительным ручейкам, заструился там и сям по всей поляне.

Люди, расположившись табором, занимались чем угодно. Кто-то просто лежал на спине и смотрел в бездонное небо, по которому медленно плыли белоснежные взбитые облака; симпатичная девушка с милыми ямочками на щёчках уже успела нарвать цветов и теперь сплетала веночек корзинкой. Рядышком с ней сидела крохотулька с пышными бантами и внимательно следила, как её то ли мама, то ли старшая сестра искусно рукодельничает.

– Я думаю, мужики, это дело надо бы отметить, – весело и громко обратился к окружающим мужчина в сетчатой футболке. Лёгкая щетина и мешки под глазами выдавали в нём любителя принять на грудь. – Скинемся по рублю, и я мигом оформлю. За берёзками в заборе, когда нас везли сюда, я приметил: щелочка имеется, выскользну щучкой – и глазом не моргнёте, а я уже обратно здесь. Зато разговеемся и победу обмоем.

– Нетушки! Словоохотливый ты наш. Никаких пузырей! – отрезал Илья. – Ты что, не видишь, как там все забегали? Вон уже и милиционеры суетятся. Мы же здесь как на ладони. Весь аэропорт к окнам прилип.

И действительно, высокие поблескивающие на солнце оконные витражи на внешних стенах здания, выходящие на взлётно-посадочную полосу на обоих, видимых отсюда этажах, были заполнены многочисленными любопытными.

– Мы их, товарищ, и так на уши поставили, – вмешался в разговор скуластый, с залысинами мужчина лет пятидесяти. – Уже и кагэбэшникам стукнули наверняка. Видишь вон, лётное начальство в форме с шевронами и нашивками вышло на площадку, а с ними подтянутые гражданские при галстуках и в строгих костюмах? Как пить дать: конторские. Сюда-то, может, и не полезут, а кто отколется – враз сцапают. И там уж мама не горюй! Пришьют по полной…

– Да я-то чё? Я как все… – пробормотал небритый, прежде чем сесть на корточки на травку-муравку.

Прошло еще полчаса. Всё так же рядом с рёвом садились и взлетали самолёты; поодаль работники аэропорта сновали около здания, отражающего в своих просторных и высоких окнах плывущие по небу облака. И хотя чувствовалось, что воздух наэлектризован, но бунтари, простые советские люди беспечно впервые за двое суток блаженствовали на солнышке всего-то в нескольких метрах от их воздушного корабля.

– Гляньте-ка! Наш автобус возвращается! Между прочим, с народом! – с восторгом в голосе прокричал небритый, указывая рукой в сторону аэровокзала. И с ноткой облегчения счастливо выдохнул: – Значит, точно не за нами…

– Надо полагать, что конфликт между экипажем и местным начальством улажен, – негромко, больше для себя обронил скуластый, с залысинами мужчина. – Теперь уж полетим наверняка.

Двери подъехавшего автобуса распахнулись, и на бетонку выгрузились не пожелавшие остаться со всеми на полянке пассажиры. Однако среди них не оказалось дисциплинированных курсантов, видимо, у майора нервы были не железные и вояки решили до Хабаровска добираться поездом, оно пусть и дольше на четверо суток, зато надёжней. И политически выверено.

На ступени трапа Илья шагнул одним из последних. Перед ним грузно поднималась пожилая цыганка с рослыми сыновьями. Возле овального входа в лайнер женщина обернулась, окинула Алькова пронзительным взглядом, уважительно покачала седой головой:

– Ну ты даёшь, парень!.. – И направилась в салон. Трое сыновей её, как по команде, тоже оглянулись, смерили Илью внимательными смоляными глазами, усмехнулись и отправились вслед за матерью.

Прежде чем пристегнуть ремни, Альков, приподнявшись с сиденья, осмотрел салон. Почти все попутчики спали, кто-то, склонив голову на грудь, а некоторые наоборот, запрокинув на мягкий верх пассажирского кресла. Через пару минут Илья, как и все, провалился в глубокий сон и очнулся только, когда шасси Ил-62 со стуком коснулись бетонки дальневосточного аэропорта.

«Да-а, неплохо, что всё в тот раз обошлось, – невольно улыбнулся своим мыслям Альков, усаживаясь на жёсткое креслице в посверкивающем никелировкой и рекламными баннерами накопителе. – Оно ведь время-то было не в пример этому – строгое и ответственное. Конечно, и при советской власти случались демонстрации, даже и парады, однако происходило это пусть местами и напыщенно, официально, в торжественной обстановке, но всё равно народно и празднично дважды в год: на Первое мая и Седьмое ноября. Люди шли в колоннах, несли гвоздики и плакаты, запускали в небо цветные шары, пели хором задорные песни под баян и гитару. А после демонстрации – это уж вынь да положь! – обильные застолья, где к песням добавлялись зажигательные пляски и медленные танцы. Бастовали же в то время только на загнивающем Западе, как сообщали те же вездесущие СМИ. А чтобы у нас нечто подобное вылезло – это ни-ни! Так что ты, Илюша, невольно оказался первопроходцем…» – подытожил Альков размышления и грустно кивнул сам себе: «Это уже потом, при растаскивании Союза, отчаявшиеся люди из-за невозможности улететь из аэропортов массово перекрывали взлётно-посадочные полосы. Правда, к сожалению, тогда это мало кому помогало…»

Объявили посадку. Через восемь часов лайнер приземлился в знакомой еще со студенческих и первых послеуниверситетских лет воздушной гавани города Южно-Сахалинска. Когда пролетали над Татарским проливом, самолёт, снижаясь, чуть наклонился, и как раз на тот борт, в иллюминатор которого во все глаза смотрел Илья – шутка ли, он не был на этом острове 25 лет! Целую жизнь… И сейчас сердце билось жаркими толчками, и глаза отчего-то повлажнели, что не помешало им разглядеть внизу на тёмно-синей в солнечных бликах морской поверхности океанский лайнер, очертания которого Илье показались знакомыми. Ну конечно же, это паром, дизель-электроход, круглогодично курсирующий между островным Холмском и портом Ванино на материке, а вдруг эта громадина еще и за номером 6? Хотя, если по-серьёзному, это маловероятно, ведь столько времени прошло, за которое наверняка и сам Тихий океан уже не раз обновил свои горько-солёные воды. А всё-таки?..

…Лютень-февраль в тот год выдался действительно лютым. Южно-Сахалинск, как обычно, утопал в сугробах по самые фонарики светофоров на перекрёстках. Снегоочистители, мощные свахи, успевали расчищать только главные улицы города, прорубая двухметровые коридоры; окраины, как сравняло по крыши обильным бураном, так они и дремали по сию пору, курясь печными дымами в бирюзовое, подметённое снежными метёлками небо.

– Альков, зайди ко мне, – жестом пригласил в свой кабинет главный редактор областного телерадио Шарухин идущего из столовой по коридору подчинённого. – Присаживайся. Дело безотлагательное. Поедешь в командировку.

– Да мне, Пётр Дмитриевич, вы же знаете – это как голому в баню, главное, тазик не забыть, – весело откликнулся Илья. – Куда в этот раз?

– Шутник ты, однако, Альков, – ровным голосом сказал седовласый главред и, доставая из лежащей с краю стола пачки сигарету с фильтром, прикурил: – Поездом доедешь до Холмска, где тебя ждёт тамошний собкор и оператор Шасмутдинов, и вы на пароме отправитесь на материк. – Шарухин глубоко затянулся, выпустил дым из ноздрей и продолжил: – С руководством порта я договарился. Вас встретят.

– Значит, за нами – репортажи о доблестной работе портовиков и моряков?

– Не совсем так. Ваша задача – осветить ситуацию с ледовой обстановкой в Татарском проливе.

Вот уже двое суток с портом Ванино нет сообщения, всё забито торосами. Сейчас на подходе ледокол «Ленинград». Он и должен провести первый паром на материк. Ревкат отснимет, а ты запишешь текстовку и пару-тройку репортажей для радио.

На верхнюю палубу такой громадины Илья поднимался впервые, и не по какому-то там знакомому по комедии «Брильянтовая рука» трапу, а в лифте. На борт они с оператором, в сопровождении встретившего их на пирсе матроса в бушлате с поднятым от ветра воротником, попали с кормы. Прошли по клёпаному полу циклопического трюма мимо составленных в два ряда железнодорожных товарных вагонов и оказались у полированных дверей лифта. Вверх поднялись мягко и быстро. При выходе в освещённый плафонами коридор с медными поручнями вдоль стен и дорожками на полу матрос указал корреспондентам на двустворчатую матовую дверь:

– Вам сюда, в рубку… – И отступил на пару шагов назад.

«Ничего себе рубка!» – усмехнулся про себя Илья, когда они с оператором вошли в огромный полуовальный зал с наклонными широкими обзорными окнами спереди и по бокам. А вслух сказал, обращаясь к Шасмутдинову: – Здесь, Ревкат, если и не футбольное поле, то волейбольное бы точно уместилось. Глянь, какой обзор: вся гавань как на ладони!

– Да уж! Прям как окна в стеклянном магазине на углу Ленина, – поддержал оператор. – Из них пол-Холмска видать. А вот, кажется, и капитан по нашу душу…

От группы моряков в фуражках и светлых кителях с вшитыми погонами на плечах и галунами на рукавах отделился подтянутый мужчина и пружинистой походкой направился к телевизионщикам. Протянул руку, здороваясь:

– Мы вас ждали. Я капитан дизель-электрохода Сибирцев Анатолий Иванович. Пройдёмте в каюту. Наметим план работы.

Те почти двое суток, что Альков провёл на пароме, оказались не только полезными для его журналистской практики, но и познавательными как человеку любопытному, с интересом вглядывающемуся в окружающий мир.

Разместили их в каюте первого класса, но туда Илья заходил редко, в основном только переночевать. Часть дня ушла на знакомство с кораблём. Сибирцев для этого закрепил за ними старпома Свечина. Сергей Палыч, так он отрекомендовался, несмотря на кажущуюся полноту, оказался мужчиной скорым на ногу. Корреспонденты едва поспевали за ним, когда он водил их по переходам и отсекам, подробно объясняя назначение того или иного механизма и агрегата.

Илью по-настоящему впечатлили мощь и размеры четырёх поршней в машинном отделении; каждый из них сильно смахивал на гигантскую, величиной с трёхэтажный дом, подвижную латунно блестящую колонну. Люди стояли на решётчатом мостике, держались за поручни. Чумазый механик в комбинезоне и тельняшке им что-то громко рассказывал, пытаясь перекричать вселенский грохот и указывая толстыми пальцами на работающие внизу перед ними циклопические поршни, а Илья вдруг каким-то непостижимым образом увидел их группу со стороны. Четыре лилипута-человечка в гулком и гремящем царстве железа. Такие, в общем-то, малюсенькие и хрупкие существа в сравнении с поблескивающими вокруг стальными фермами, переходами, лестницами и прочими конструкциями.

Однако минутная слабость улетучилась, когда ум Алькова озарила простая и чёткая мысль: «Цари-то здесь мы – люди!» И сразу потеплело в груди от какого-то возвышенно-радостного чувства, которое сродни тому, что запечатлено в душе с раннего детства. С тех, пусть и нечастых, но памятных случаев, когда мама или отец, заходя с улицы в квартиру, неожиданно доставали из сумки только что купленный игрушечный самосвал или легковушку, и тогда Илюша от восторга и счастья бывал на седьмом небе.

Еще на пирсе, при выходе из морского вокзала Илья был поражён размерами парома. Заметив изумление спутника, Ревкат охотно пояснил:

– Между прочим, в трюмы этого пятипалубного гиганта помещается целый железнодорожный состав материковских вагонов. Кстати, по прибытии к нам прямо в доке им меняют колёсные пары. Железнодорожная колея-то у нас от японцев узкая осталась. Вот и морока… Две нижних палубы – технические. Две верхние отданы под пассажирские.

– Приходилось бывать?

– И не раз. Не только по работе, однажды с семьёй так возвращались из отпуска с материка. Был август. На самолёт с Хабаровска билетов не достать, вот мы и махнули до Совгавани, а от неё до Ванино – рукой подать. И по морю до дома. Ребятишки потом долго и с восторгом вспоминали это морское путешествие.

Ледокол «Ленинград», стальной и осанистый, встретил их в два часа дня у белесой кромки торосов и сразу взял курс на запад в сторону материка. Следом встроился паром и по очищенному фарватеру с подвижной шугой на тёмной воде пошёл малым ходом за ломающим и раздвигающим лёд северным богатырём.

Дотемна Альков и Шамсутдинов снимали работу ледокола и моряков; записали интервью с капитаном, собрали материал для будущего репортажа и новостей. Виды вокруг были потрясающие: неземное, схожее с пустынным лунным пейзажем нагромождение торосов завораживало и по-особому смотрелось в скупых лучах уходившего за горизонт багрового солнца. Всё вокруг казалось безжизненным, но одновременно и таким величественным, что у Алькова не раз перехватывало дух.

Еще за обедом в кают-компании капитан поинтересовался у Ильи, откуда тот родом. Когда Альков ответил, что с Алтая, Анатолий Иванович чуть склонил аккуратно постриженную голову и весело заглянул ему в глаза:

– Так мы с вами почти земляки. Я из Красноярска. Приходилось бывать?

– Не однажды. И самолётом, и поездом, – бодро откликнулся Илья и добавил: – Вода в Енисее почему-то необычная – тёмно-синяя, и от этого кажется густой. Не то что в Ангаре – бирюзовая и прозрачная.

– Ну, я не замечал, что енисейская вода густая и непрозрачная. В детстве зайдёшь, бывало, в неё по пояс, наклонишься и наблюдаешь, как мальки подплывут к ногам, покусают за пальцы и уносятся прочь по взбаламученному дну. Мы жили в пригороде в своём доме. За огородом невысокий берег и тропинка к реке. Как и положено, у забора рубленая банька. Отец любил из парной да в Енисей, летом на глубину, а зимой в прорубь. И меня привадил. – Лицо капитана посветлело от воспоминаний, морщины распрямились. – Вы, товарищ корреспондент, как относитесь к бане?

– Тоже с ней вырос. Иногда, когда есть возможность, после парной даже ныряю в сугроб.

– Отлично. Сейчас же распоряжусь, и к вечеру баня будет готова.

– Откуда здесь баня-то? – изумился Илья и невольно огляделся по сторонам.

– Всему своё время – увидите. И не просто баня, а сауна, – с гордостью в голосе произнёс капитан.

– Вот это да! – простовато раскрыл рот Альков.

– Так сказать, держим руку на пульсе. Не отстаём от прогресса. – Довольный тем, что удивил гостя, Сибирцев улыбнулся: – Экипаж у нас не возрастной. Сергею Палычу и мне по сорок пять, остальные ребята моложе. Так что держать форму и быть в тонусе – это наша марка. Старпом вам показывал волейбольную площадку и спортивные снаряды на юте?

– Да, мы даже кое-что отсняли…

– Там у нас регулярно проходят занятия. А после тренировки, чтобы закрепить успех, не грех и крепко попариться.

– Сомневаюсь, что крепко – ведь в сауне нельзя похлестаться берёзовым веничком? Как я слышал, категорически запрещено! А это уже не то, – не смог удержаться и возразил капитану Илья. Но тут же одёрнул себя за длинный язык и, как бы оправдываясь, что задел необдуманным словом хозяина, примирительно пояснил: – Я где-то читал, что сами финны, видя, как мы, русские, увлеклись их саунами, лишь качают головой и утверждают: дескать, наша сауна – это плохая копия русской бани!

– Не знаю, не знаю. Команде сауна по душе.

– Может, я и не прав. Потому что про сауну только слыхал, а бывать в ней не приходилось…

– Вот сегодня мы это дело и поправим, – поднимаясь из-за стола, заключил Сибирцев. – И я уверен, своё мнение о сауне вы измените в лучшую сторону.

Ревкат, сославшись на срочный разбор отснятого материала, от бани отказался, а Илья за два часа до ужина в сопровождении всё того же матроса, который утром встречал их на пирсе, направился в расположенную в конце пассажирской палубы сауну. Остановились у двери, и парень, провернув ключ, открыл её и впустил Алькова внутрь. И тут же бесшумно исчез.

Илья машинально просунул переданный матросом ключ в замочную скважину, закрылся и только после этого осмотрелся. Тесноватый тамбур-предбанник, вешалка в углу. Рядом телефон на столике и стул; дальше дверь, потеснее первой и пониже. Илья повесил полотенце, разделся и босой прошёл в следующую комнатку, оказавшуюся уютной помывочной с душем, мыльными принадлежностями и высоким вдоль стены бассейном с ледяной морской, надо полагать, забортной водой.

Алькову начинало нравиться. Что ж, теперь можно и в парную. Та-ак, нижняя лавка и полок наверху, как и принято, струганые, из цельных досок. Сучков не видать – это и хорошо, лишний раз об эти раскалённые срезы не обожжёшь пятую точку. А вот где же здесь каменка? Илья еще раз окинул небольшое продолговатое помещеньице, но ничего, кроме матового плафона на потолке, ровных, обитых вагонкой стен и красной кнопки у двери напротив, не обнаружил. Да, еще в углу на уровне глаз висел термометр и показывал ровно 100 градусов. И действительно, жар был сухим и обжигающим. Илья забрался на полок, постелил захваченную из предбанника бамбуковую решётку, сел на неё и расслабился, опустив руки на колени и свесив вспотевшие кисти. Пошевелил пальцами: как всё-таки замечательно! Минуты через три весь покрылся липкой испариной. Как говорится в таких случаях: молчи и потей!

Попробовал вздохнуть поглубже, от жара запершило в горле. Что-то не то – больно воздух суховат. И некуда подкинуть водички, смягчить его, чуток увлажнить, чтобы легче задышалось. Поскрёб влажное тело взятой из помывочной пластмассовой крышкой от мыльницы, пообмахивал себя ладонями, чтобы было погорячей. Всё равно не то! Без веничка – это не баня! Поди, бассейном догонюсь?

Разогретый, выбрался из парной и сразу перевалился в горько-солёную воду глубокой ёмкости. Поднырнул, проплыл, поворочался, энергично ухватился за блестящие поручни, тело всё в мурашках, раскраснелось. Ну что ж – вперёд, жара добирать! Однако после ледяной купели парная показалась Илье не то что раскалённой, а даже чуть-чуть похолодало в ней, что ли. Хотя на градуснике всё те же 100 по Цельсию. Но не может же быть такого, чтобы не нашёл он выхода!

Альков встал, прошёлся вдоль лавки и полка, заглянул во все углы. Полная тишина. И вдруг его осенило: а ведь кнопку-то и разместили здесь прямо перед глазами, чтобы парильщики, если не хватает жара, могли нажать на неё и держать подольше, пока всё помещеньице не заполнится свежим паром! И как же он раньше-то не догадался? «Вот дуролом-то», – весело попенял себя Илья, счастливо вдавливая кнопку в стену.

Подержал, подождал, когда наконец почувствуется приток сухого, обжигающего пара. Но ничего не колыхнулось, не зашумело. Чуть мутноватый воздух как был неподвижным и остывающим, таким и оставался. Даже больше, теперь он казался Илье каким-то скисшим и неживым. Посидел незадачливый парильщик еще минут пять – семь да и вышел в помывочную с мыслью хоть там чего-нибудь наверстать под горячей струёй из-под душа. Прыгать в бассейн охота пропала. Встал на решётку, и только рука потянулась открыть кран, как внимание Ильи привлёк какой-то шум снаружи, за входной дверью в раздевалке, и следом раздался громкий, почти надрывный телефонный звонок. Альков выскочил в предбанник и схватил трубку.

– Товарищ корреспондент! Товарищ корреспондент! Вы живы? – взволнованно кричал из мембраны незнакомый мужской голос.

– Не только жив, но и здоров! – пытаясь шутить, брякнул Илья. – А что случилось-то?

– Я диспетчер парома. Мы думали, у вас что-то с сердцем. Сигнал с аварийной кнопки поступил. И не единожды! Спасательная команда с ломом и пожарным топором у дверей, уже вскрывать собрались! – Трубка помолчала и как-то устало закончила: – А то мы звоним, звоним… Все на ногах…

– Тьфу ты! А я-то думал – кнопка эта для подачи пара! Вот лопух!

– Вы уж там смотрите, товарищ корреспондент, аккуратней, – смягчилась трубка. – Если всё в норме, даю отбой ребятам…

На ужине в кают-компании Илья, сидя за столиком с капитаном, нет-нет да и ловил на себе любопытные взгляды моряков, и, если честно, из-за этого чувствовал себя не очень. Но вида не показывал. Поначалу он и есть-то не хотел идти, и аппетита особого не было, да и встречаться с гостеприимным экипажем после устроенной Ильёй суматохи, как ему казалось, было не вполне уместным. Надо бы какое-то время переждать, взять в общении паузу. Кстати, можно и в каюте перекусить, электрочайник на столе, чашки, блюдца в шкафчике. Растворимый кофе, печенье и сахар он по старой командировочной привычке захватил из дома.

За этими мыслями и застал Алькова вежливый стук в дверь. Уже знакомый посыльный передал ему приглашение капитана в кают-компанию, сообщив, что сегодняшний ужин перенесён на полчаса позже, не уточняя при этом причину задержки. Заминку эту Илья сначала принял на свой счёт: что вот, мол, переполошил команду и выбил весь моряцкий распорядок из графика. Но тут же оборвал эти глупые самокопанья: «Ишь ты, чего возомнил! Не шибко-то и велика птица, чтобы влиять на жизнь такого громадного и отлаженного механизма! Зовут – и уже хорошо…» Потому и вошёл в кают-компанию энергичным и уверенным шагом.

– Как самочувствие, товарищ корреспондент? – как ни в чём не бывало встретил Алькова капитан и жестом пригласил за свой столик. – По душе наша сауна?

– Вы уж извините меня за переполох, – начал с наболевшего Илья и усмехнулся: – Я сдуру так кнопку давил, что сам удивляюсь – как не сломал. А так всё нормально.

– И жару хватило?

– Как сказать… – Илье показалось, что он уловил в голосе капитана нотки скрытого насмешливого сочувствия. – Его бы вполне хватило, если б с веничком…

– Однако вы же сами давеча подтвердили: веник в сауне исключён.

– Да всё это пустяки. – К Илье возвращалось всегдашнее благодушие, хотя где-то на донышке души еще поплёскивали остатки недавней неловкости. – Главное, что я на своей шкуре проверил и убедился в правоте наших финских товарищей, утверждающих, что ихняя сауна – это плохая копия нашей русской бани.

– Ну, это кому как, – не согласился Сибирцев. – Мы за два года, с тех самых пор как переоборудовали под неё две каюты, сауной довольны.

– А я пока парился, если вам, конечно, интересно, вспомнил, где читал про историю с финскими банями.

– И где же?

– В одном из номеров «Огонька» за прошлый год статья была. Там рассказывалось, как шведы решили заказать у финнов большую партию быстро сборочных саун. Но они же капиталисты, ничего с бухты-барахты не делают, поэтому вперёд послали группу экспертов, чтоб те разузнали, что да как. Те поездили, поизучали всё, что касалось саун, в целом остались довольны. И уже было собрались обратно, как одного из самых ушлых из них вдруг осенило походить по местным больницам, познакомиться с историями болезней и смертей жителей Финляндии. Картина открылась неожиданно удручающая: в экологически чистых широтах, без загрязняющей промышленности, посреди девственных лесов смертность у мужчин от рака лёгких была чрезмерно высокая. Стали выяснять, и оказалось всё просто. Виновата сауна.

– С какого это перепугу? – не удержался капитан.

– Ну как с какого? Вот мне ста градусов было мало, а чем финские парни хуже? Им тоже надо больше. Однако уже и при такой температуре мне горло жгло от сухоты. В нашей русской бане как? Заходишь в парную, смотришь на градусник, если он есть. К примеру, 110 на нём. Поддал на каменку, глянул – а там уже 105. Температура вроде как садится, зато дышать легче – воздух-то чуточку смягчается, влажнеет. А у них этого не предусмотрено. А горячих парней тоже хватает! Заберутся на полок и давай соревноваться: кто кого пересидит. Накручивают жару до 140 градусов, но дышать-то хотя бы через раз не шибко получается. Вот и выжигают себе все дыхательные пути.

– Как-то не очень верится, что всё так и есть. – Капитан заглянул в глаза Алькову и с сомнением покачал седеющей головой. – Хотя соглашусь: единичные случаи можно и допустить…

– Как бы там ни было, Анатолий Иванович, но шведы тут же отказались от закупок, зато наши продвинутые из Смоленска с радостью всю эту большую партию сборных саун тут же приобрели и увезли к себе. Будто в России свои бани перевелись!

– Ну и что здесь такого? Рачительным хозяевам, сметливым мужикам попадёт, и всё будет о՚кей, – не сдавался Сибирцев. – Кстати, я у себя с первого дня постановил: температура на градуснике не должна быть выше ста. – Капитан весело ухмыльнулся: – Будто знал, что прибудет однажды корреспондент и подтвердит правильность такого распоряжения.