В начале мая Альков перевёлся с участка погрузочных работ слесарем в цех приёмки, расфасовки и хранения подсолнечного масла. Илья повёлся не только на отменную зарплату – всегда было любопытно узнать что-то новенькое, проверить себя в необычных обстоятельствах, да и положа руку на сердце – хотелось перемен. Их он и получил сполна.

Если на прежнем месте в ходу были две основные операции: разгрузка и погрузка вагонов и фур, то здесь работа более разнообразная и включала в себя много интересного и, как ни странно, денежного.

К примеру, зачистка циклопических резервуаров, вместимостью под тысячу тонн, для хранения постного масла. Баки эти, иногда их еще называли танками, опоясанные по внешнему периметру узкой решётчатой лестницей, полуокружно уходящей от изножия наверх к задраенному люку на покатой крыше и двумя круглыми отверстиями по бокам у самой земли, выглядели необыкновенно пузатыми. Они находились между главным корпусом и пакгаузами перед подъездной железнодорожной линией, на которую подавались цистерны с подсолнечным маслом и вагоны, доверху забитые мешками с сахаром.

Зачистка выкачанных до донышка ёмкостей и была так называемым «калымом». Приведение в порядок одного резервуара оплачивалось двумя тысячами рублей, не проходящих по бухгалтерии. Из каких фондов они изыскивались – это, как с ухмылкой приговаривал мастер:

– Дело не ума слесарей. Для вас главное, что платят тут же и – наличными.

Начальник цеха однажды, вроде бы в шутку, предложил Алькову дополнительно заработать денег:

– Но работа, скажу тебе сразу, грязная. – Михаил Георгиевич задумался и с сомнением в голосе сдал назад: – Да это я, скорее всего, так – пошутил… Ладно, проехали.

– Почему проехали-то? – вскинулся Илья и непроизвольно вытянул перед собой руки ладонями кверху. – Видите, вполне приличные мозолистые грабли.

– Не в этом дело. Тебе ведь уже за пятьдесят. Возраст…

– А что возраст? – Илья усмехнулся. – Для мужика само то. Всё при мне. Сами же знаете – не курю. Дыхалка, как у пловца. – Альков, нутром почуяв, что дело выгодное, беззастенчиво принялся нахваливать себя: – Да и сам я отнюдь не хиляк, не про таких ли, как я, говаривали в нашей молодости: «морда ящиком и руки-крюки», впору поросятами шестимесячными об лоб шарахать!

– Ну-ну, разошёлся, Илюша. – Начальник погасил улыбку. – Завтра, с утра, и проверим. После раскомандировки подходи к ёмкости № 7. Мастеру я распоряжусь, чтобы всё показал и приготовил инструмент.

Солнечным утром у открытого бокового лаза в бак, из которого пованивало прогорклым подсолнечным маслом, Алькова уже ждали мастер и миловидная нормировщица.

– Ну что, Альков, готов к ударному труду? – после обмена приветствиями обратился к Илье мастер и, окинув мужика быстрым взглядом, недоверчиво покачав головой, вздохнул и, усмехнувшись, обернулся к нормировщице: – Сейчас, Валюша, будет представление. Сравни объём люка и фигуру нашего труженика. Спорим на шоколадку, что не пролезет?

– Ой, ну вы и скажете, Антон Сергеич! – смешливая, сама не худенькая, женщина в халате и косынке, задорно поддержала ехидное предложение мастера: – Чего там одна? Давайте уж на три шоколадки! – Ямочки на тугих румяных щёчках нормировщицы аппетитно блеснули в солнечных лучах. Женщина стрельнула серыми подкрашенными глазами на переминающегося с ноги на ногу слесаря: – Я в тебя, Илья, верю. А шоколадки, что выиграю, я, так и быть, поделю на троих.

– Я, Валентина, к сладкому не очень, – поддержал игривый разговор Илья. – Вот кабы поцелуйчиком, да взасос – я бы в любое ушко, как верблюд, пролез. Эт-то уж точно!

– Ишь ты, парень, раскатал губу! Всё бы так, да я ведь замужем. И Володька мой страсть какой ревнивый!

– Смотрю я, ты, Илюша, еще и паров масляных не надышался, а крыша-то поехала! Прибереги свою бешеную энергию… – Сказав это, мастер чуть отошёл в сторону, заглянул за овал ёмкости и, вернувшись, скомандовал: – Пора. Лезь в бак, а то вон уже две вакуумки подрулили и стоят у противоположного люка. – Антон Сергеич стал серьёзным. – Объясняю задачу. Они будут откачивать гущу, которую ты им – если, конечно, пролезешь – будешь сгонять со всего днища. Давай, браток, приступай с Богом!

Илья, пусть и не щучкой, но сноровисто пролез в люк, принял снаружи поданную мастером чуть удлинённую швабру с набитой понизу толстой резиновой полоской и, утопив по щиколотку сапоги в гуще, осторожно прошёл по скользкому полу к противоположному люку. И приблизившись, крикнул водителям, чтобы бросили шланг внутрь. Крик не весь ушёл наружу, было ощущение, что большая половина этого металлически-раскатистого звука гулким эхом разнеслась по пустой, циклопического размера ёмкости, пока не растаяла в темнеющей выси бака.

Первым откликнулся здоровенный, под два метра, мужчина, широкоплечий, с проседью в русой, аккуратно выбритой на скулах, бородке и благородным породистым лицом.

Принимая шланг, Илья еще подумал: «Смотри-ка, какая благообразная физиономия – прямо как у министра!» Водитель мельком глянул на незнакомого слесаря и тут же вернулся к машине включать вакуумный насос. Альков без какой-либо раскачки начал порционно сгонять масляную гущу к всасывающему в себя всё, что попадалось, ненасытно чавкающему отверстию гофрированного шланга. Масло было хоть и вязким, но жидковатым, и поэтому даже горячая вода, что для разжижения в своих цистернах-кузовах обычно подвозили эти же вакуумные автомобили, сегодня не понадобилась.

К полудню бак был подчищен и досуха вылизан, а в кармане у Алькова похрустывали две новенькие купюры достоинством по тысяче каждая. По дороге в столовую Илья предвкушал, как в выходные приедет к дочери и они отправятся потратить этот будто свалившийся с неба «калым» в кафе «Синдбад», что уютно укрылось под могучими дубами и тенистыми липами в студенческом городке. Там выбор кушаний всегда широк, а блюда ароматны и настолько вкусны, что их без какой-либо натяжки спокойно можно сравнивать с домашними.

На следующую смену Альков с напарником, недавно вернувшимся из армии Женей, непоседливым и подвижным, как ртуть, парнем получили наряд на перекачку подвезённого масла из железнодорожной цистерны в освободившийся танк. Залезли под вагон, соединили металлическую головку шланга с нижним клапаном, отвинтили заглушку, и потёк тягучий продукт по воздушному стометровому маслопроводу в многотонную ёмкость.

– Идём, Илья, пить чай, – сказал Женя, когда они выбрались из-под опустошаемой цистерны. У молодого напарника, как подметил Альков, была особенность – к коллегам любого возраста обращаться по имени, без всяких там прибавок «дядя» или «тётя», либо отчества. Хотя половина работников в цеху годились парню в отцы и матери. Исключение составлял один лишь начальник Михаил Георгиевич, которого парень величал, как положено, и, как опять же подметил Альков, малость побаивался. Видать, такая нынче молодёжь американизированная пошла, что ей не до уважения к старшим, не до традиций. Хотя как сказать…

В работе Женя был предупредительным, старался сделать больше сам; Илья не помнил случая, чтобы парень где-то отлынивал, увиливал от трудностей. И эта старательность напарника Алькову импонировала, потому что он и сам по жизни был таким.

– Евгений, чайку подогрей, – раздалось из-за спины от двери, когда Илья, выпив вторую кружку, отодвигал порожнюю посудину на середину стола, ближе к открытой сахарнице и пластмассовой корзинке с печеньем. Вчерашний, высокий, как коломенская верста, и широкий, как шкаф, мужчина-водитель прошёл через бытовку, опустился на свободный стул и шумно выдохнул: – С восьми часов откачивали отстойник – думал, помои эти никогда не кончатся! Но вроде бы всё. Сейчас грузчики зачищают днище на сливе. Это они сдуру ветоши и бумаги туда наскидали.

– А я, Лёня, что говорил? – резво встрепенулся напарник. – Я Антону, когда он на нас попёр, сразу влепил, что мы с этим отстойником отродясь и близко не стояли. А он мне: «То да сё, а может, это ваш новичок еще не разобрался, что к чему, и напортачил». А я ему так и отрезал: ищи в другом месте!.. Нашли-то хоть как?

– Да вечером же на пересменке и поймали одного грузчика. До мусорки от складов тащиться далёко, вот они и приспособились: за угол завернут, вывалят, и – назад с пустым ведром.

– А эти тупари, что – не могли врубиться, что засерают слив?

– Когда прихватили его, он что-то замямлил, что «мы, мол, думали – это помойка и, все сюда валят…» – Водитель усмехнулся уголками губ. – За это «валят» так и хотелось ему навалять, да сдержался. – Мужчина отхлебнул из пододвинутой к нему кружки крепкого чаю и повернулся к Алькову. Илья обратил внимание на любопытную наколку на внешней стороне правой ладони водителя: пара миниатюрных, но хорошо прорисованных боксёрских перчаток на зелёном шнурке, такие обычно висят на стенах в спортзалах рядом с рингами. – Давай знакомиться, дружок. А то вчера некогда было. Я, как ты уже слышал, Леонид, по батюшке – Николаевич. Теперь твоя очередь.

– А я Альков, – невпопад назвал свою фамилию Илья. Его как-то сбило с толку несколько фамильярное «дружок». Что-то было в этом слове снисходительно-покровительственное, в чём Альков, как он сам полагал, уж точно никогда не нуждался. Однако нотки добродушия, проскользнувшие в устах великана, обезоруживали и располагали к этому человеку, потому-то Илья и продолжил миролюбиво: – Зовут Ильёй, по отчеству Семёныч. А фамилию свою редкую я тебе уже сболтнул.

– У меня тоже редкая. – Мужчина весело посмотрел собеседнику в глаза, словно готовя того к чему-то неожиданному, но хорошему. – Лапочкин.

– Да ну? – невольно со смехом вырвалось у Ильи, и он, мысленно одёрнув себя за несдержанность, быстро поправился, извинительно произнеся: – Я не хотел, Леонид Николаич, само вырвалось.

– Не ты первый, кого это потешает…

– Ну, да ты сам понимаешь. – Илье начинало нравиться общение с этим великаном, и он охотно пояснил: – Как далеки друг от друга форма, то есть твоя фамилия, и содержание… – Альков руками, насколько смог охватить, очертил вокруг себя свободное пространство и широко улыбнулся: – Оно ведь потянет не меньше чем на сто двадцать килограммов?

– Сто тридцать пять, если быть точным. А в тебе, Илюша, сколь?

– На двадцать кг меньше твоего. Да ведь и ростом я пониже примерно на такую же цифру, да вот только в сантиметрах.

– Однако ж ты тяжёл для своих – 175–177. Даже на вид…

– Косточка-то крестьянская, трудовая. Ничего полого, никаких пустот природой в ней не предусмотрено.

– Батька мой, Николай Леонтьевич, тоже из деревни, из-под Вологды. – Леонид Николаевич помолчал, отхлебнул чая и усмехнулся своим мыслям: – По твоему раскладу, Илья Алексеич, я должен весить не менее ста семидесяти. Выходит, косточка моя, как ты говоришь, полая изнутри.

– Да уж не знаю, что и сказать. Помнишь у Высоцкого: «Жираф большой – ему видней»! Ничего не напоминает? – опять невпопад сморозил Илья.

Гигант в ответ промолчал, лишь сощурил голубые выразительные глаза свои, собрав морщинки вокруг них, и неопределённо покивал породистой головой. И было не понять: согласен ли он с этой неуклюжей шуткой или просто не считает нужным реагировать на неё.

На какое-то время в бытовке повисла неловкая пауза, и, чтобы как-то разрядить обстановку, Альков, как показалось ему, к месту вспомнил один забавный случай, произошедший с ним в дни его теперь уже недосягаемой молодости.

Тогда он с семьёй жил на Сахалине и работал редактором на областном радио. Обычно в середине недели в обеденный перерыв, когда другие сотрудники гурьбой спешили в соседнюю кафешку, Илья доставал из-под стола прихваченную из дома холщовую сумку со свежим бельём и свёрнутым в рулон распаренным с вечера берёзовым веничком и торопливым шагом спешил в общественную баню, что располагалась в двух кварталах от телерадиокомитета.

Обеденного часа только-только хватало парню посетить не менее трёх раз парную с раскалённым, оздоравливающим воздухом, поохаживать себя душистым веничком, освежиться под ледяными струями душа, намылиться и даже отдохнуть в просторной раздевалке предбанника.

И вот однажды сидит Альков, отдыхает после парной на окрашенной прохладной скамье, смутно напоминающей своей высокой спинкой и деревянными подлокотниками трон; у стены рядом стоят напольные весы, из тех, на которых в магазинах делают контрольный перевес ящиков с халвой и финиками или мешков с мукой и сахаром.

В это время вываливается из помывочного зала компания подтянутых и мускулистых молодых мужчин, шумная, весёлая, разгорячённая посещением парной.

– Степан Витальич, взвесь меня, – обернулся к крепышу высокий, с прилипшим ко лбу чубом мужчина. – Любопытно, сколько я потерял кило?

– Та-ак! Всего-то, Миша, семьсот граммов! – глянув за замершую металлическую стрелку-уточку и выбитые цифры в прорези бегунка на размеченной блестящей полоске весов, разочарованно обронил крепыш. – Говорил же тебе: посиди еще, попотей с пяток минут, может, и до килограмма бы сбросил.

– Ничё, наверстаю еще за пару ходок… В смысле, скину, – поправился высокий и отошёл присесть на свободное место.

Между тем оживление у весов продолжилось. Друзья крепыша подходили по одному, проверяли свой вес, и отходили кто с радостью, а кто-то и прямиком обратно в парную изводить лишние килограммы.

– Товарищ, – нейтрально обратился к крепышу и Альков. – Будь другом, взвесь и меня, грешного?

– А почему бы и нет! – весело откликнулся мужчина. – Вставай на весы, только посредине и на обе ступни равномерно. – Он смерил профессиональным взглядом спортсмена Илью с ног до головы. – Та-ак, ставим на восемьдесят…

– Надо бы сразу на сто, – попросил Альков. Не минуло и месяца, как проходил он в городской поликлинике ежегодный медицинский осмотр: флюорографию, невропатолога, терапевта и прочих. Рост у Ильи с шестнадцати лет как остановился на отметке 176 сантиметров, так и замер навсегда, зато вес за последние годы поднялся почти на треть: если в юности он составлял 75 кг, то после двадцати пяти, когда Альков, как отмечали знакомые, заматерел, его килограммы ушли за сотню. И ничего тут не поделаешь: жирка-то Альков еще не накопил – одни кости да мышцы, и выходит, что и сгонять-то нечего!

– Не шути, парень, и не занимайся приписками, – усмехнулся крепыш. – Уж поверь мне как врачу областной команды самбистов в тебе от силы восемьдесят два килограмма. Да и те сейчас, после парной – на чуть-чуть полегчали…

– А спорим на пузырь белой, – с полуоборота завёлся Илья, – сто один, как минимум.

– Да я, вообще-то, не пью, – нерешительно и медлительно, словно мысленно подыскивая, чем бы более ценным заменить водку, проговорил крепыш. Видно было, что в победе предстоящего пари он уверен абсолютно. И дело теперь оставалось за малым: подыскать достойный приз. Однако по выражению лица доктора несложно было понять, что в голову тому ничего путного пока не приходило, а здесь еще и друзья, с любопытством и задором, какие всегда случаются при подобных ситуациях, поторапливали крепыша:

– Давай, Витальич, не тяни быка за хвост! Ты можешь и не пить, а нам-то после баньки – помнишь? – сам Александр Васильич Суворов завещал: «Продай последние портки, но чарочку опрокинь!». А мы наставления наших прославленных полководцев ой как уважаем!

Ударили по рукам, и поехал бегунок по выбитым цифиркам. Отметка «80». Металлический клювик весов так и остаётся задранным кверху. Нехотя, будто через силу, крепыш переставил бегунок на «90». Клювик никак не среагировал. Среди сгрудившихся у весов спортсменов пробежал недоумённый ропоток. Между тем крепыш вынужден был двигать толстый бегунок дальше к роковой для него отметке «100». На этой цифре клювик лишь на мгновенье дёрнулся и опять замер выше контрольной полоски. Теперь спортсмены уже с нескрываемым интересом изучающе оглядывали Илью, будто выискивая спрятанную где-нибудь то ли под мышкой, то ли где в более укромном месте как минимум двухпудовую гирю. Да только сколько ни ищи, а что у голого-то найдёшь?

– А он, скорее всего, воздуху набрал полные лёгкие! – в полной растерянности не нашёл ничего другого произнести обескураженный крепыш, когда стрелка наконец-то выровнялась на отметке «103». И тут же спохватился: – Такого просто не может быть… Ну-ка, парень, опусти-ка и расслабь любую руку, а я подниму её, проверю. Да-а, тяжела! – Доктор подержал на весу узловатую левую кисть сошедшего с напольных весов Ильи и обернулся к товарищам: – Рекомендую. Пробуйте, ребята. А я пока оденусь да в магазин сбегаю. Долг платежом красен.

– Так вот и опоздал я в тот день с обеда, – заканчивая свой рассказ, улыбнулся Илья. – Распили мы с самбистами принесённую бутылку «Пшеничной». Закусили пирожками. Водки по напёрсточку каждому досталось. Даже и непьющий доктор пригубил чуток. Но, как мне показалось, он так до конца и не поверил, что человек при таком росте, как у меня, может весить столь неимоверно. Он, помнится, напоследок посоветовал всё-таки бережнее относиться к своему здоровью, что-то, мол, с ним не так. А я и не обиделся: доктор, он и есть доктор, что тут скажешь…

– Годов-то с того случая сколько прошло? – спросил Леонид.

– Около двадцати семи.

– И значит, ты за это время набрал еще двенадцать кг, – подсчитал гигант и поинтересовался: – На самочувствии не сказывается?

– А ты вчера не видел? – по-грузински вопросом на вопрос ответил Илья.

– Да уж… – одобрительно протянул водитель, поднимаясь со скамьи. – Всё, ребята. Благодарю за чай. Пора к машине. Купюрки-то нам не за перекуры дают.

С того чаепития Илья и Леонид Николаевич подружились.

За углом комбинатовского склада располагалась круглая беседка, в середине которой по-армейски была вкопана обрезанная бочка из-под машинного масла – для окурков. Илья лет двадцать как бросил курить, но сюда иногда заглядывал, особенно когда здесь бывал Лапочкин.

Каждый наверняка сталкивался в жизни, и не раз, с таким: увидел человека впервые, еще и словом не перекинулись, а уже чувствуются расположение друг к другу и взаимная симпатия. Будто теплый и родной воздух начинает клубиться-струиться по всему пространству вокруг.

Или наоборот: прошёл некто случайно мимо тебя, ты его и знать-то не знаешь, но душа настораживается, или, как говаривала мать Ильи, окатыживается. Мнится, что и фиалки с георгинами на ближней клумбе еще мгновенье – и повянут, засохнут… Неизвестно откуда взявшаяся неприязнь иногда доходит до холодных мурашек по коже. Пожившие люди называют это несовместимостью характеров. К сожалению, на жизненных путях-дорожках встречается и подобное.

В молодости Илья зачастую лез напролом со своим расположением и к таким, всё пытался объясниться, найти хоть что-то общее, обнадёживающее, прокинуть мосток между душами – словом, как с горечью усмехался он впоследствии: скрестить ужа с ежом. Шишек было набито – и не сосчитать! Как тут строчкой в лыко не вспомнить мудрые материнские советы:

– Отходи, сынок, от таких, не связывайся. Только время угробишь, да еще и беды хлебнёшь, – бывало, наставляла мать и, вздохнув, убеждённо добавляла: – Не нами сказано про пир библейских нечестивых. Так вот и тут что-то вроде этого…

А в Леониде Николаевиче Альков сразу почуял и распознал родственную душу. Разговоры на перекурах и в паузах между зачистками танков велись непринуждённо и обо всём. Лапочкин неплохо знал современную эстраду, в основном ту, что находилась на зыбкой грани поп-музыки и рока. Молодёжные течения речитативного рэпа собеседников не интересовали. Народные песни и Высоцкого оба любили послушать, если неутомимо перебирающий радиостанции в транзисторе Женя вдруг натыкался на них. Он уже знал вкус товарищей по работе, поэтому без напоминания останавливался и даже прибавлял звук.

О политике не говорили вообще, хотя это так несвойственно среди нынешних сообществ мужиков, прозябающих в тягомотных буднях, когда изо всех дыр только и слышно: Путин-минутин… Медведев – объедьев… Этот чёртовый Чубайс – обобрал до нитки на … А пронырливый Немцов – третье между ног яйцо… Игорь Сечин – бесом мечен… А наши губернаторы – страны утилизаторы…

Однако толочь в ступе эту отравленную средствами массовой дезинформации и досужими сплетнями гнилую воду двум соотечественникам, повидавшим на своём веку всякого, почему-то и в голову не приходило. И это, наверное, было правильно. Ковыряться в обрывках своих и чужих измотанных нервов, без конца посыпать голову пеплом, казниться и при этом знать, что изменить нынешний фантасмагорический порядок вещей не в силах ни ты, ни твой собеседник – это, по большому счёту, изощрённая разновидность самокопания, от которой всего-то шажок до пропасти садомазохизма.

– Нытиков и слюнтяев, Илюша, и без нас хватает, – обронил однажды на перекуре в беседке Леонид Николаич. – По мне так: солнышко на небе – на душе тепло; дождик льёт – на душе свежо. Внучка моя, крохотулька, новое словцо выучила и произнесла – так вообще весь мир в цветах радуги!

– Так-то оно так, – недоверчиво согласился Илья. – Но ответь мне, Лёня, на один вопрос: ты всегда по жизни был таким вот образцово-показательным и смиренным?..

– Особо-то не лезь под шкуру, дружок, – снисходительно, как показалось Алькову, погасил усмешку Лапочкин. – Я всё-таки тебя хоть чуток, да постарше. И в матушке Москве почти все сознательные годки свои прожил. Кое-что видел и знаю… Мои Люберцы – это давно уже практически один из спальных районов расползающейся вширь и вкось, как тесто на дрожжах столицы. Это тебе, Илюша, всё здесь видится как непривычное и новое, многое в диковинку. А у меня глаза пусть и замылены на отдельные вещи, но если глазыньки мои как следует протереть и напрячь, то я могу не только расслышать, но и даже отсюда сверху разглядеть вагоны, что мчатся под землёй в метро.

– Ишь, как изящно ты поставил меня в стойло: помалкивай, дескать, молокосос приезжий…

– Эх, Илюша, не о том ты вовсе загрустил! – с явным сочувствием к непонятливости друга произнёс Лапочкин. – Ты же сам рассказывал, как много ездил, видел. И наверняка опыта и наблюдений у тебя немалый короб, да, возможно, и не один. Однако я-то говорю не о тебе, а о себе. Ты же только что, назвав меня смиренным, чуть ли не в монахи записал. – Леонид Николаич весело хмыкнул: – Знал бы, дружок, какой я монах! Точно бы перекрестился.

– В каком смысле?

– Да в самом прямом.

– Что-то ты, Лёня, быстро переметнулся в область недомолвок и гаданий. А я в этом не силён. Ты же знаешь: я простой, как сибирский валенок. Пим кержацкий.

– Вот Остапа и понесло! Сбавь-ка, дружок, обороты да выслушай старшего товарища до конца.

– Всё. Уразумел. Как видишь, я – одно большое ухо. – Илья шутливо сощурился: – Теперь каждый чих твой уловлю.

– Начнём, дружок, с вопроса. – Леонид Николаич оглядел всё вокруг себя – и цистерны на путях, и возвышающийся за пакгаузом корпус, где изготавливали и разливали по пакетам майонез «Три желания» и стоящие чуть в сторонке огромадные баки, вздохнул и начал: – Как ты думаешь, почему я здесь оказался? Из Люберец сюда добираться не ближний свет…

– Наверное, на заработки польстился?

– Не-эт! Такие деньги я мог бы и там у себя найти. Водитель с тридцатилетним стажем. Первый класс, все категории, опять же опыт кое-какой имеется.

– Тогда почему?

– Укрыться надо было на какое-то время, поменьше маячить в Люберцах. Переждать, пока всё уляжется. Сначала тяготился, а потом ничего, обвык. Теперь отсюда и на пенсию думаю уйти…

– Вон оно как! Поди натворил чего? Колись!

– Да уж было дело! – Лапочкин помолчал. И вдруг неожиданно выдал: – Однако крови на мне нет.

– Какой крови? Ты чё – из бандитов, что ли?

– Скорее из робин гудов, – отшутился великан. – Ну да тебе сходу и не понять – ведь ты в Москве без году неделя. И девяностые тут не захватил…

– Но телевизор-то смотрел. И прекрасно помню, что про вас показывали.

– Да там и десятой доли правды не было. Мы другой раз с ребятами поглядим, чего эти журналюги отчебучат, так потом дня три или смеёмся, или плюёмся. Столько вранья и страшилок нагребут. Про того же нашего товарища Серёгу Тимофеева, больше известного как Селиверст. Так его поразукрасили. Уж он и зверь, и нелюдь. А я-то его хорошо знал. Парень был душевный и башковитый, справедливый и, как теперь говорят: обладал харизмой. Или другой случай. У нашей люберецкой братвы ходил в негласных юристах, улаживал кое-какие дела, и, кстати, весьма неплохо, один молоденький чернявый и лупоглазый еврей. А в последние годы, гляжу, паренёк наш поднялся, по ящику часто выступает, депутат госдумы. Смышлёный малый.

– А что бы ты хотел? Каждое время выдвигает своих героев…

– Ишь ты героев!.. А куда нам было деваться? В стране бардак, советская власть умылась, на всё очереди, менты продажные, а если кто из них честный, с теми они сами и расправлялись. – Великан погасил горькую усмешку. – Чистка своих доблестных рядов, только наизнанку. Всё летело в тартарары. А у меня две дочки – одна меньше другой. Жизни никакой, работы даже здесь, в столице, хрен найдёшь. Короче – царство беспредела и безнаказанности: у кого больше силы, тот и прав. Вот мы с ребятами и объединились. Оружие? Так ты сам жил тогда и помнишь, как всё валилось. Не поверишь, Илюша, квартира у меня трёхкомнатная, на девятом этаже, типовая советская: заходишь, из прихожки – вбок кухня, следующая комнатка – детская, дальше по коридору зал и наша с женой спальня. Так вот, в детской, она ближе к входной двери, на полу в углу, чтобы быстрей в случае чего взять, лежали грудой автоматы, пистолеты, обрезы. Однажды слышу, Ирина моя благим матом ревёт. Я отдыхал после ночного рейда. Выскакиваю. Жена белая, как стена, и рукой своей боязливо тычет в открытую детскую комнатку. Я туда. А по полу младшенькая наша, Оленька, ей тогда было от силы годика полтора, ползает и катает по дорожке гранату, та ведь очень похожа на мячик, только весь рифлёный и тяжёленький для крохотных ручонок. Подхватил я ребёнка, передал испуганной Ирине, как рыба, хватающей раскрытым ртом пропахший оружейным маслом воздух. Приобнял обеих, успокоил плачущую жену, а дочушка с её рук смотрит на нас и не поймёт: из-за чего переполох. Меня и самого ободрало всего: а вдруг бы невзначай малышка сдёрнула чеку? Тем же вечером подъехала машина, и мы с ребятами снесли всё оружие. Бригадир тогда еще спросил, почему себе не оставлю хотя бы «макарыча»? – «Да ну его к ляду. Однако, Вадимыч, навоевался я. Всё – амба. Так и семью потерять недолго». Бригадир лишь пожал плечами и отшутился, точь-в-точь как ты недавно: жираф, дескать, большой – ему видней! – Леонид Николаич, вспоминая, покачал породистой головой: – Дался же вам этот бедный жираф, ей-богу!

– И чё, тебя так вот просто ваша братва отпустила на все четыре стороны? Без всяких там полагающихся отступных?

– Я же тебе объяснял: крови на мне не было, за общаки не отвечал. А трястись за себя я за всю жизнь как-то так и не научился. Ребята это знали. И потом, мы ведь все были едва ли не с одного двора. А это тоже немало. Правда, еще почти с полгода они подъезжали на площадку под моими окнами и сигналили, звали на дела, но я как отрезал: нет, и никаких тебе попятных. Потом, когда власти оклемались и начали прятать наших мужиков за решётку, я подальше от греха и, чтобы не попасть под раздачу, пристроился на жировой комбинат.

– Получается, что ты, Лёня, вовремя отошёл от дел… Чуйка сработала?

– Это как сказать. Просто случай с гранатой стал последней каплей. А невдолге до того приехали мы на Таганку, там как раз открылся один из первых в столице, да и, наверное, в стране, салон сотовой связи. Они в ту пору только входили в моду. А этот район был под нами, вся дань от торговых точек текла в наш котёл. Так вот, оставляем свой мерс во дворах, спускаемся в этот полуподвальчик, находим главного – и дальше по накатанному: «Хватит вам болтаться, как один известный предмет в проруби, и ждать, пока кто-нибудь не выпотрошит всю вашу контору. Мы как истинные джентльмены с этого дня берём вас под свою опеку – будем крышевать. Оставляем за вами одну маленькую, но почётную обязанность: в конце каждого месяца отдавать нам как защитникам десять процентов от выручки. Ну что, по рукам, пока мы добрые?» Был среди нас Валерка Чибисов, краснобай еще тот, это его речь я сейчас примерно и вспомнил.

Главный по салону мужик, видно, что с претензиями, весь такой отглаженный и при галстуке, на первый взгляд, вроде бы как испугался, что-то невразумительное промямлил, однако собрался с духом и попросил до завтра дать ему времени на обдумывание. А вы, дескать, ближе к обеду приезжайте за результатом. Мы с ребятами переглянулись: «Ну что, процесс пошёл. Жди нас, хозяин, к полудню, может, даже чего и отметим».

Ровно в двенадцать спускаемся мы в салон, хозяин широко так и, как мне показалось, покровительственно, будто старший неразумным младшим, улыбается и рукой приглашает на середину зала. Мы, чуток ошарашенные, на автомате выходим на круг, даже и переглянуться не успели, а уже все лежим на полу, мордами вниз. Над нами дюжие ребята в специфических масках и с короткими десантными акаэмами в руках. Я тихонько поворачиваю голову, чтобы хоть что-то рассмотреть, и вижу, как из дверей подсобки выходит подтянутый поджарый фраер в костюмчике с иголочки и причёской с пробором. Первым на пути распластанный, со сцепленными руками за головой Валерка Чибисов. Этот хлыщ подходит сбоку и острым носком чёрного лакированного туфля профессионально пинает Валерку под рёбра. Раз да другой. Тот непроизвольно охает, поворачивается на бок и подтягивает ноги к животу. Стоящий рядом боец резко бьёт автоматом между лопаток: лежи прямо и не корчись. Наш друг переворачивается опять на живот и вытягивается в полный рост, стараясь больше не шелохнуться. Хлыщ переходит к следующему из нас. Пинает с явным наслаждением. Худое личико его при этом словно преображается, становится, если можно так сказать, одухотворённым. «Видимо, садист конченный», – только подумал я, а он уже надо мной, и вижу, как отшаркивает правую ногу назад, чтобы ударить пожёстче и наверняка. «Только пни, козёл, найду – убью!» – процедил ему сквозь зубы, негромко, но чтобы этот гад услышал. И он услышал. Потому что оттянутая для сокрушительного удара нога его тихонько вернулась на место, и фраер этот молча отошёл к заведующему салоном. И уже оттуда разразился пламенной, иначе и не скажешь, речью, смысл которой заключался в том, что всё, мол, братва, вашей мазе пришли кранты, серьёзным людям надоел ваш беспредел. Вы хоть знаете, куда грязные хари свои сунули? На первый раз прощаем, но если впредь заметим хоть вблизи, обещаю: не то что закопаем, а просто сотрём в порошок. Как там в песне поётся: «И никто не узнает, где могилка твоя». Подчёркиваю – никто и никогда! А теперь поднялись и – пошли вон! Два раза я не повторяю.

– Ребята потом наводили справки. Оказалось, что нас замели фээсбэшники. Сотики – дело денежное, золотые реки. Вот они и наложили свою лапу. – Леонид Николаич затянулся последний разок и бросил окурок в обрезанную бочку-пепельницу. И, поднимаясь со скамейки, заключил: – А крыша из спецназовских «масок-шоу», как ни крути, самая прочная и надёжная.

– Погоди минутку, Лёня, – задержал Илья друга. – Опнись еще чуток. Как говорится: коль пошла такая пьянка – режь последний огурец. И у меня есть что добавить. Ты же знаешь, до вас я работал грузчиком. Там у нас в бригаде пашет такой шустрый и неутомимый мужик – Александр Сергеич Козлов, ребята его в шутку величают Пушкиным. Он и вправду чем-то неуловимо походит на нашего великого поэта. Родом он из Выхино. И в те же годы, как и ты, входил в тамошнюю группировку. Рассказывал, что она была разбита на пятёрки, дисциплина, как в армии, драки и перестрелки – это мама не горюй! Но разговор не о том. Когда страна начала приходить в себя, тебе ли не знать, как те из главарей, кто посмышлённее и похитрее, всяким макаром полезли во власть, в легальный бизнес. А у некоторых-то за спиной много чего нехорошего да кровавого. Надо бы спрятать концы в воду. Вот и стали дружки нашего Александра Сергеича, ну, те, что тоже из группировки, погибать: кто-то якобы случайно упал с платформы под проходящую электричку, другой свалился перед поездом на рельсы в метро, третий загнулся от наркоты, четвёртого сбило машиной на перекрёстке, и прочие смерти, но все в том же роде. Видя такое дело, наш Александр Сергеич не стал дожидаться своей очереди, а по-тихому слинял сюда, в Текстильщики, не хуже, как ты, устроился грузчиком и даже на первое время снял комнату рядом с комбинатом, чтобы из подъезда – раз и сразу в проходную, пока не улягутся все эти страсти-мордасти. Как он сам теперь говорит с юморком: «Так вот под комбинатовской юбкой и сберёгся…».

– И у нас несколько ребят в те годы пропали бесследно, – добавил Лапочкин. И уже на выходе из беседки оглянулся, посмотрел Алькову в глаза и со вздохом покачал головой: – Разбередил ты мне душу, Илья, так, что хоть снова садись да закуривай, чтобы нервы успокоить. И в кого ж ты такой любознательный?..

Работала в их смене кладовщицей черноглазая и полная, про таких говорят – в теле, среднего возраста татарка Гульнара, родом откуда-то с Волги, женщина, в общем-то, улыбчивая и общительная, однако приметил Илья за ней одну особенность: татарскую нацию она считала превыше всех, к остальным относилась снисходительно. Была деревенской, с её слов можно было понять, что село их богатое, дома каменные, сады и огороды, на улицах проложен асфальт, опять же в каждой усадьбе непременно своя баня.

– Коль всё так хорошо, – съехидничал как-то в курилке Женя. – Зачем в Москву-то попёрлась?

– Молоко еще не обсохло на губах, сынок, лезть меня учить!

– Да не учу я! Просто интересуюсь… – от такого напора потерялся парень.

– Гульнара, а бани у вас какого типа? – Илья решил направить разговор в более спокойное русло. – Русские или, может, сауны?

– Не знаю я никаких русских. У нас свои…

– Что-то о татарских я и не слышал… Какие у ваших особенности?

– Как какие? Парилка с каменкой, полки, предбанник.

– И веники?..

– А куда же без них – и берёзовые, и дубовые.

– Так это ж всё есть и в нашей русской бане! Ты не о ней ли?

– Какая такая русская? Скажешь тоже! – Гульнара усмехнулась как-то нехорошо. – Деревня, где ваши, русские, живут, от нашего села через реку. Бывала там… И представь себе: ни в одном дворе не видела никакой бани. Одни избушки-развалюшки зачуханные и алкашня кругом.

– Ты, подруга, по одной деревне не судила бы о целом народе. Побывай у нас в Сибири, посмотри, там такие хоромины у русских, а уж бани на любой вкус. – Илья не удержался и передразнил кладовщицу: – И представь себе – все они именуются только русскими! И названию этому уже не одна сотня лет.

– Да уж, Илюша, правду говорят: язык-то без костей! – Женщина поджала обидчиво полные губы и, вздохнув, засобиралась: – Что о пустом молоть, пойду работать… – И уже на выходе из курилки победно обернулась: – А нашим татарским баням не одна тысяча лет!

Мужики невольно переглянулись и пожали плечами: ну, что тут скажешь, кроме народного – таким хоть кол на голове теши…