…На покатое седёлко Сержинского белка Илья с Кузьмой Михайловичем Лепеховым, старым таёжником и отменным знатоком окрестных гор, выбрались ближе к полудню. Подъём они начали с давно заглохшего плотбища у подножия Буяна, перепрыгнули по камням через смирившийся к августу ручей Дурной и углубились в заросли.

Впереди шёл, по грудь скрываясь в траве и приминая ядовито-жёлтые метёлки кукольника-черемицы, Михалыч. За ним Ра, чёрная, с белыми лапами и боками, чрезвычайно сообразительная и умная лайка. Илья замыкал этот небольшой отряд. Вот Михалыч остановился и обернулся:

– Глянь-ка, Илюша: медвежья тропа.

Поперёк их пути по направлению к черемушнику на недальнем выпуклом косогоре уходила широкая примятая полоска. Причём кисточки цветков, стебли и продолговатые листья травы по краям выглядели так, словно бы их накануне заплетали в косички.

– Ты же знаешь, медведь косолап, и таким вот своим ходом он и перевязывает тонкую зелень. – Михалыч улыбнулся: – Так что медвежью тропу с любой другой уже не спутаешь.

Минут через пятнадцать карабканья по крутой лощине путники оказались в берёзовой роще, белоствольные, могучие деревья которой ровными и правильными рядами уходили вверх, к скалам.

– Михалыч, – переведя дыхание, окликнул друга Илья и, огладив рукой ближайший белый с чёрными поперечными полосками ствол, задумчиво произнёс: – А ведь среди них точно есть и мои питомцы. Лет тридцать пять назад мы с одноклассниками ездили сюда на посадки. Почти весь май провели в горах. По бороздкам на специально распаханных склонах ходили по двое, почти всегда – парень и девушка. У меня в руках был меч – это что-то вроде лопатки с узким заострённым лезвием, а у напарницы мешочек с саженцами-двухлетками. Вонзаешь в землю лезвие, отгибаешь его, получается конусное отверстие. Вытаскиваешь меч из земли и втыкаешь чуть позади. Подруга кладёт в лунку саженец. Ты придавливаешь его землёй. И всё – готово. Шефы, Пихтовский лесхоз, нам тогда даже заплатили за работу. Я на эти деньги, помнится, купил себе кеды, в них удобней лазить по скалам и шариться по тайге.

– Ты, Илюша, рассказал, будто и про мою юность, – с чувством сказал Михалыч. – И мы в мае классом выезжали в тайгу на посадку кедра. Однако у нас были не мечи, а штыковые лопаты. Рыли квадратную ямку, корешок кедрового саженца был обязательно с землёй, для того чтобы сберечь и самые тонюсенькие отводки, и чтобы пересаженная кедрушка меньше болела. Укладывали аккуратно, засыпали грунтом и притаптывали. Лесники потом говорили учителям: приживаемость на школьных участках оказалась одной из самых высоких.

Обогнув обросший понизу кедровым стлаником, словно роскошной бородой, останец, таёжники выбрались на седёлко Сержинского белка. На склоне, с той стороны находилась одна из многочисленных черничных «знамок» Михалыча, что чернильно-рыжеватым ковром расстилалась по логам и на мшелых выступах. Только начали пличками грести ягоду, как Ра спугнула из черничника чёрную, величиной с крупного дрозда, но тупоносую и короткохвостую птицу. Та уселась невдалеке от мужиков на листвяжную сухую корягу. Илье показалось, что толстый клюв у неё окровавлен, и птица поранена собакой. Михалыч скомандовал лайке, чтобы та не трогала птицу, и Ра покорно отошла в сторонку.

А птица-то людей, как выяснилось, вовсе и не боялась, и клюв её был измазан не кровью, а подавленной черникой. Это был щур, и он, наверное, прежде не встречал человека, поскольку уже через минуту вновь нырнул в траву рядом с Ильёй. Собиратели, не сговариваясь, перешли на соседнюю черничную полянку, оставив эту новому знакомцу-щуру.

Нагребя по ведёрку отборной ягоды, таёжники прошли с километр по петляющей по хребту тропинке, спустились в ложбину и выбрались на плато, на старую дорогу, выстланную осколками плит, отчего она местами напоминала брусчатку на Красной площади перед Кремлём.

Вокруг цветущие луга, величественные кедры, пластинчато-выпуклые скалы. На все стороны, докуда хватало глаз, алтайские горы расходились окаменевшими зелёными, синими и стальными изломанными бурунами и волнами. Илья почти физически ощутил, как время и пространство вдруг начали таять, подобно тому, как тают в небе лёгкие облака. И только свежий ветер, этот непременный на вершинах и необходимый (сдувает надоедливую мошку) ветерок радостно принялся целовать Алькова в обветренные губы. И это был поцелуй веков.

Илья в какое-то мгновенье чутко расслышал тяжёлый скрип деревянных колёс монгольских повозок, и ему вдруг явственно привиделись в знойном плавающем мареве вереницы пленников и полонянок, русоволосых и голубоглазых, босых, в рваных полотняных рубахах. И здесь же, без всякого перехода таёжник расслышал ржание боевых коней, донёсшееся оттуда, где дорога делает изгиб и прижимается к скалистой гряде, неровные камни которой сложены в виде крепостных стен.

В поднявшемся пыльном смерче Альков отчётливо разглядел фалангу Александра Великого, на секунду он даже зажмурил глаза от нестерпимого блеска медных витых шлемов. Но мгновенье – и наваждение растаяло. Илья покачал непокрытой головой: «Привидится же чёрт-те что!». И здесь же засомневался, потому что сегодня никто уже не скажет утвердительно: была ли эта горная местность свидетелем того, что только что Илье приблазнилось? Как сказать… Альков помотал головой. А может быть, все эти видения всего лишь от того, что перегрелся на жарком солнышке, поскольку панамку-то свою он как продел на привале под ремень на плече, так и забыл о ней, пока не напекло затылок. Ладно еще хоть солнечный удар не хватил!

Спустя четверть часа друзья свернули с дороги и наметили сквозь редкий кедровый стланик и колючие вересковые островки идти напрямую. Резвая Ра побегала по альпийскому лугу и выгнала из травы трёх рябчиков. Птицы прыснули в разные стороны. Лайка покрутила мохнатой головой, соображая, за какой из них погнаться, да и, вильнув хвостом, бросила эту затею и переключилась на своё любимое занятие: загонять на кедры и пихты юрких бурундуков и белочек и самозабвенно облаивать.

Илья вспомнил, как днём раньше, продираясь по лощине в смешанном лесу, они случайно одного за другим подняли два выводка глухарей, хоронящихся в высокой траве. Сначала четырёх, бесполезно побегав за ними – птицы уже были на крепком крыле – следом аж шестерых серых жирных, каждый весом до трёх килограммов, молодых глухарей; но Михалыч в нынешний поход ружья не взял – на что в горах этот лишний груз, когда не сезон, а в руки кто же сам-то добровольно дастся?

На северном склоне хребта между утёсов-останцев блеснула овальная линза-снежника. Хорошо томительным и жарким полднем пройтись по дышащему холодком этому вечному гигантскому сугробу, усыпанному мелкими оплавленными шариками спёкшихся на солнце льдинок!

Насладившись прохладой, таёжники продолжили своё карабканье на очередное горное седёлко, где между мареновых валунов рыжели черничники, темнел своим багровым листом ядовитый горец, ржавели увядшие лопухи ревеня, солнечно поблескивали изящные цветки северной пальмиры, чешуйчатыми коврами зеленел бадан-чагыр.

Расторопная лайка, как всегда, забежав вперёд, выгнала из-под скал девять полярных куропаток. Тяжело поднявшись в воздух, они, едва разлетевшись веером, тут же попадали в траву. Птицы были желтоватого окраса, хвосты и крылья в белых манжетах.

– К зиме эти жительницы нашего высокогорья вылиняют и станут совершенно белыми, – пояснил Михалыч с восторгом наблюдавшему за куропатками Илье. – Ра, ко мне! – приказал Лепехов собаке. Та, приопустив свой хвост крючком, с виноватым видом подошла к хозяину. – Их, Илюша, даже и здесь, на двухкилометровой высоте, осталось не так и много. Полярные куропатки давно уже занесены в Красную книгу. Мы с мужиками их не трогаем, чтоб хоть немного восстановились…

За разговором путники перевалили очередной скалистый бугор. Вот здесь-то их и поджидала главная встреча. Почти одновременно они заметили на щебнистой возвышенности сидящего крупного медвежонка. Он увлечённо смотрел на изрезанные почти отвесными, с редкими мраморными выходами по логам, отроги Сметанинского белка, громадно вздыбившиеся напротив, через ущелье, за водоразделом реки Кедровки.

А буквально в следующее мгновенье таёжники увидели другого медвежонка. Он на четырёх лапах косолапил ниже возвышенности по россыпям, поперёк движению ягодников, метрах этак в двадцати пяти. И направлялся прямо на лайку, невидимую ему из-за нагромождённых каменных плит. Ра до самых мохнатых кончиков своих аккуратных ушей была поглощена охотничьими делами: с азартом разбрасывала землю из барсучей норы.

Ветерок струился с востока, от медвежат; людей и собаку они учуять не могли. Но лайка-то на пути! А ведь где-то рядом в скалах отдыхает мать-медведица! Ра, увидев медвежонка, непременно залает, он побежит к матери; разъярённая медведица – кинется на собаку, та, ища спасения, к Илье и Михалычу, а у них лишь берёзовые посохи, два перочинных ножичка да паевки за спиной. И не то что рощи, а даже ни одного кедра поблизости, куда бы можно было забраться в случае чего. Илья с горечью усмехнулся: – «Ну, точно – мы здесь, как три волосинки на лысине! Ситуация… Веселее и не придумаешь!»

Михалыч громко закричал, чтобы привлечь к себе внимание косолапящего медвежонка. Тот услышал, остановился, повернулся в их сторону. Старый таёжник вскинул руки вверх и замахал: «Ступай, мол, прочь, бедолага толстопятый!» Медвежок, как показалось Илье, обрадовался этим жестам, скорее всего, приняв махание за приглашение к игре.

Зверь встал, переминаясь, на задние лапы, и, пританцовывая, вытянул вверх над собой передние. Прежде таких красавцев Илья и не видывал! Сам сжелта-бурый, опушок по груди и животу чёрный, на шее крохотный белоснежный галстук. И весь-то медвежонок такой чистенький, опрятный, ухоженный. Рост где-то за метр пятьдесят.

С минуту зверь постоял, словно демонстрируя себя окружающему миру и этим непонятным двуногим, что с какими-то объёмистыми коробами за спинами и палками в руках глазели на него. Пару раз махнул в ответ на энергичные взмахи людей и вдруг, упав на все четыре лапы, ловко и весело побежал по россыпям навстречу таёжникам. Надо было срочно уходить…

Что мужики и сделали, весьма резво обогнув косогор и забрав от недоразрытой барсучьей норы свою спасительницу Ра. На ходу Илья беззвучно ухмыльнулся: «Вот уж когда действительно – молчание золото!» Напоследок Альков оглянулся – не бежит ли за ними этот любопытный медвежонок? Однако Михалыч, перехватив взгляд спутника, успокоил:

– Мы, Илюша, теперь вышли на такое место, откуда ветер дует уже в медвежью сторону. Мать давно нас учуяла. – Лепехов с усмешкой в голосе пояснил: – Ведь мы, люди, самые пахучие, если не сказать больше, из всех существ в лесу! За версту воняет! Поэтому она, скорее всего, теперь уж увела детёнышей вниз по ущелью, в тайгу и скалы. Подальше от нас.

– Одно мне непонятно, – помолчав, добавил матёрый охотник, – почему с ними не было пестуна, годовалого молодого медведя? Он ведь с матерью и второе лето, почти до снегов пасётся рядом. И только в середине осени, перед залеганием в спячку медведица его прогоняет в самостоятельную жизнь. И тот уходит в заранее приготовленную берлогу. Хотя постой-ка, Илья, – вдруг оживился Михалыч. – Глянь на тот вон склон! Ишь, как поспешают красавцы!

Таёжники как раз поднялись на обзорную площадку гребня, с которой – посмотри хоть влево на ущелье и Сметанинский белок, хоть вправо, на усыпанное мареновыми валунами урочище ручья Дурного – всё великолепно просматривалось. Вид открытый и завораживающий.

Именно в эти минуты по зубчатому, уходящему вниз к реке Кедровке безлесому склону торопливо спускались четверо отлично видимых отсюда медведей. Впереди косолапила мать, крупная и толстая; за ней живо поспевал пестун, зверь поменьше, но тоже подвижный; а двое знакомцев-медвежат, будто соревнуясь: кто кого обгонит, бежали сзади.

– Уводит подальше от греха, – со знанием дела промолвил Михалыч и обернулся к спутнику: – Вишь ты, ошибся я: годовалый-то с ними. По всему, в скалах с мамкой дрых. Ну а нам, Илья, в другую сторону…

– А она не передумает? – машинально спросил Альков.

– Теперь уж нет, – ответил товарищ. – Если сразу не ломанулась, значит, видов на нас не имелось. Да и сытый зверь редко набрасывается. Они ж не люди!..