Сентябрские деньки облетали, как жёлтые листья с берёзы-вековуши, укрывавшей шелковистой тенью половину крыши столовой. Работы на рейде сворачивались. Ребятишки, помогавшие взрослым на сортировке, в конце августа получили заработанные деньги, купили себе обновки к школе и теперь, сидя за партами, лишь иногда вспоминали свои горячие летние будни. Женщины раздёргивали последние завалы, сопровождали остатние брёвна до лебёдок, где они стягивались в тугие пучки и отправлялись на чистую воду. Учальщики, как обычно, наращивали плот. Вскоре он был сформирован и готов к отправке. Ждали буксир.

Расположенный между рейдом и Таёжнинской пристанью верхний склад вот уже несколько дней как прекратил стравливать напиленные брёвна в Ангару. Теперь привезённые из тайги хлысты будут раскряжёвываться, сортироваться и храниться в штабелях до сплава будущего года. Лишь малая доля из них и только на срочные нужды будет вывозиться по зимнику в Лесосибирск – рентабельность от автомобильных перевозок почти нулевая, так как расстояние не одна сотня километров, да и дорога, пусть и по замёрзшей реке, ненадёжная, рисковая.

Накануне утром на рейд приехали мастер участка Свинкин и директор Галайбеда. Поздоровавшись с учальщиками, они, захватив с собой бригадира, уплыли на «Костромиче» вниз по реке.

– Поехали плот смотреть, – пояснил Илье Саша.

– А чего его смотреть? – не понял Альков. – Он вот он весь, как на ладони…

– Илюша, там ниже, за поворотом, к берегу прицеплен другой, подтопленный плот. Его отправляли одним из первых, еще по весне, да торопились, херово скрепили, он и «затанцевал» на волнах. Начальство испугалось и приказало отвезти его к берегу до лучших времён. – Саша по привычке поправил выбившийся из-под кепки чуб и усмехнулся: – Видно, настали для нас эти самые «лучшие времена». Ты хоть представляешь, как за три месяца набухли от воды и потяжелели пучки? Половина из них сейчас – это как есть топляки. Пупы на нём точно сорвём! – Парень в сердцах чертыхнулся: – Хотел же, дурак, с первых чисел сентября в лес уйти, в сучкорубы вернуться. Цел бы остался!

– Чего разнюнился, Сашок? – решил подбодрить товарища Илья: – Говорят же умные люди: «раньше смерти не помрём». Посмотрят, оценят, может, и оставят зимовать или вообще раздербанят…

– Кто же его раздербанит! – не унимался Саша. – Я вчера после работы забежал в контору, слышал, как экономистка ругалась на весь коридор, что, мол, запороли план по сплаву, и теперь шиш вам, а не квартальная премия…

Благо дни стояли прозрачные и погожие. Мошка и гнус куда-то пропали, видно, первые студёные ночи дали о себе знать. Ветра не было, и опадавшие разноцветные листья кружились в воздухе, как им заблагорассудится. Некоторые долетали до Ангары и, опускаясь на поверхность реки, превращались в миниатюрные парусники, что даже при слабом дуновении невесомо пускались в плавание, носились по затонам, пока не намокали и не тонули в прозрачной воде. Собранный накануне плот был благополучно отправлен. Рейд опустел.

Учальщикам выдали на складе по паре бродней каждому. Сапоги брались на размер, а то и на два больше, с расчётом на шерстяные носки или двойные портянки – в холодной воде в резине, да еще и с тонкими летними носками много не набродишь и не наработаешь.

На удивление, плот оказался не в таком безнадёжном состоянии, как его описывал Саша. Раскрутили сжимы, ослабили троса, выдернули и утащили к берегу с десяток подтопленных пучков, им на замену работяга-буксир привёз с рейда загодя припасённые свежие; которыми тут же, не мешкая, заполнили поблескивающие полыньи в секциях, наново перетянули все поперечники.

В некоторых местах ходили по колено в воде, но по мере того, как подновлялись секции, плот всё выше и выше восставал из реки, и к моменту отправки эта кошельковая сигара смотрелась очень даже ничего.

Перед этим бригадир подозвал учальщиков к себе и предложил тем, кто хочет заработать лишнюю копейку, сопроводить плот до пункта приёмки в Тасеево.

– Это три дня пути, – сказал Овчаров. – Оплата двойная плюс командировочные. Если всё будет путём и вы пройдёте без приключений Гороховские пороги, то его можно сопроводить всего до Богучан. Капитан «Ангары» скажет. Так что, мужики, слово за вами. Нужно всего троих. Кто согласен?

– Записывай меня, – откликнулся первым Илья. – Я ведь только вязал, но никогда еще не сплавлял. Да и деньги нужны.

– Пиши и меня, – поддержал Алькова Саша и растянул тонкие губы в усмешке: – Как говорится: «Нам хлеба не надо – работу давай!» – И уже серьёзно: – Давненько я, бугор, с Богучан своей Татьянке обнов не привозил…

– Где эти двое, – вступил Корытин, – там и я нелишний. Прогуляюсь по матушке-реке, заодно уток постреляю. А то всё недосуг.

– Не до кого? – деланно округлив глаза, изумлённым голосом переспросил Саша. – Это что-то новенькое: чтобы уток сучками величать, ладно бы собак – уже привыкли. Но бедных птичек-то за что?

Бригада дружно захохотала. Кого-то развеселила Сашина шутка, кто-то оттого, что, слава богу, не ему сопровождать этот ненадёжный плот, а кому-то было просто весело и по душе, что в этот раз успели вовремя и при хорошей погоде очистить и закрыть ангарский рейд. А то ведь в иные годы случалось сворачивать работы, когда над рекой густо кружились белые мухи, а на отмелях нарастали ледяные забереги.

Осенний лес был свеж и живописен: алели листвой рябины, багровели заросли черёмухи, пушистыми взбитыми шапками зеленели могучие сосны и кедры, оранжево поблескивали осины, солнечно желтели берёзы. Вот на одной-то из них и дремал тёмно-серый, в крапинку, рябчик, крепко вцепившись когтистыми лапками в тонкую ветку под самой кроной.

Илья давно уже заметил птицу, и сейчас, чтобы подкрасться поближе и стрелять наверняка, полз вдоль сухой, устланной палой листвой, ложбинки по-пластунски, с вертикальной двустволкой-«тозовкой» за спиной.

Час назад их сплавной караван, в который кроме толкача «Ангары» и плота входил еще и «Костромич», пристал на ночь к берегу в одной из широких ангарских проток. День выдался трудным. Пришлось учальщикам не раз попрыгать с палубы на чалено и обратно. С самого рейда «Костромич» дежурно шёл метрах в пяти за чаленом; и только лишь в опасном месте, а именно перед Гороховскими, грохочущими, с брызгами до небес, порогами, катеру надо было приблизиться и пришвартоваться к хвосту плота, чтобы, идя на самых малых оборотах, маневрировать и сдерживать эту сигару.

Иначе подтопленный плот при таком перепаде уровня реки и торчащих из воды глыбистых скал, гигантских плит и валунов мог бы запросто сложиться пополам, наскочить на ведущий его со всеми предосторожностями толкач и рассыпаться. Но благодаря умению капитана «Ангары», слаженным действиям команды «Костромича» и взмокших от пота и забрызганных водой учальщиков всё обошлось.

Ближе к вечеру, когда причалили, ребята в каюте накрыли стол, моторист принёс с камбуза горячую похлёбку, порезали колбаски, сальца, свежих огурцов с помидорами, Корытин порылся в своём рюкзаке и под одобрительный гул товарищей извлёк бутылку водки. Илья от рюмки отказался, пожевал бутерброд с колбасой и овощами и обратился к Корытину:

– Петрович, не дашь ружья? Я бы полазил по берегу, кого бы и подстрелил.

– Только, чур, чтобы ни в кого из нас не шмальнул! – ухмыльнулся Корытин и ласково окинул хмельными очами парня: – Бери, оно вон – на шконке, патронташ под подушкой. Однако успевай, Илюша, покуда не стемнело.

Альков еще немного прополз и выбрался из ложбинки, прилёг под облетевшим кустом шиповника, осторожно перекинул ремень через голову и, положив вертикалку перед собой, беззвучно снял с предохранителя. Тщательно прицелился и выстрелил. Отдало в плечо, всё-таки двенадцатый калибр – это тебе не хухры-мухры. Рябчик камнем упал под берёзу. Илья подбежал, без труда отыскал убитую птицу в полёгшей траве, положил еще тёплое пушистое тельце в вещмешок и по березняку углубился в тайгу.

Охотничий азарт нарастал. Солнце село, но было еще достаточно светло. За деревьями неожиданно блеснуло. Парень насторожился и, стараясь не наступать на сухие ветки под ногами, покрался к берегу. В небольшой, обросшей осокой лагуне плавали пять уток-крохолей, а одна на берегу, на краю полянки, грациозно распушив коричнево-серое крыло, клювом перебирала свои перья. Лёгкий ветерок дул от лагуны в сторону Ильи. Он мгновенно вскинул ружьё и, почти не целясь, выстрелил с плеча. Утку сбросило с берега. Всполошенные выстрелом, остальные птицы поднялись на крыло и моментально скрылись за вершинами берёз, желтеющих на том берегу. Илья скорым шагом подбежал к обрывчику, перехватил вертикалку за теплый ствол, прикладом подтянул плавающую по прибрежной поверхности дичь, стряхнул с неё воду и убрал добычу в вещмешок.

Однако от того необычного настроения и пьянящего азарта, что овладевали парнем еще каких-нибудь пятнадцать минут назад, сейчас, когда он шёл по сумеречному лесу обратно к катеру, не осталось в душе ничего. В памяти попеременно всплывали то цепкие лапки живого рябчика, то распушённое крыло утки, да так отчётливо, что парень раза два досадливо скрипел зубами и мотал головой, отгоняя эти навязчивые видения.

– И чего это я за ружьё схватился? Тоже мне – охотник выискался… Голодный, что ли? – негодовал на себя широко шагающий Илья. – Сидел бы, как все! Нет, обязательно надо покуражиться, доказать, что, всё-то ты умеешь и везде-то ты первый!

Дело в том, что Альков никогда не относил себя к числу завзятых охотников. По своей природе он собиратель ягод, лечебных соцветий, трав и прочих корней. На досуге любил покопаться в саду-огороде. В детстве не раз лез в драку, когда кто-то рядом мучил кошку или собаку. Одно время ребята постарше дошкуряли толстощёкого мальчишку тем, что на его глазах намеренно давили своими сандалиями муравьёв на асфальте и хохотали, подначивая и пытаясь довести до слёз жалостливого Илюшку.

Но вместо слёз мальчуган не по возрасту свирепел, хватал всё, что попадало под руку, и принимался лупить обидчиков муравьёв почём зря. Те, если удавалось вовремя выбить палку или камень у раздухарившегося пацанёнка, дубасили того нещадно. Но после этого недели две по одному из дома старались не выходить, боялись расплаты. Илюша подстерегал врага на каждом углу и метко швырял мелкие камешки, и даже булыжники, какие только мог поднять с земли и кинуть. А с теми, кто ближе к нему по годам, бился на «кулачках», пускал кровяную шуйку из их носов. И своей настырностью отучил-таки сверстников раздавливать спешащих в сквер через тротуар трудяг-муравьёв, по крайней мере, при нём подростки с их улицы этого больше не вытворяли.

– Да ты, браток, с добычей?! – пьяно икнул Корытин, когда Илья вывалил из вещмешка на освещенную фонарём палубу тушки птиц. Мужик сидел на боковой лавке и курил. – Вот уж не ожидал! Ты ведь с материка, а тамошний народишко не шибко-то приспособлен к нашей таёжной жизни…

– Петрович, ты не прав, – замотал кудлатой головой показавшийся из рулевой рубки Саша. – Илья – наш человек! Это я сразу просёк. Илюша, дай я тебя расцелую. Коньячку хочешь?

– Так вроде одна водяра была…

– Капитан с «Ангары» приходил с пузырём, сам, зараза, пить отказался: «Дескать, мне надо утром быть как стёклышко. А вы, мол, ребята, можете расслабиться. За успешное проведение дохлого плота через пороги вот вам от речного флота презент». Пошли, я тебе оставил дюзграмчик.

– Кого там! Вам самим мало. А мне только губы марать.

– Зря, Илюша. У меня вся душа, как гармошка, развернулась. Охота чего-нибудь хорошего тебе сделать. – Саша широко и беззаботно улыбнулся и привалился к спинке лавки, на которую только что присел. Видно было, что речь свою он намеревался еще продолжить, да Корытин бесцеремонно перебил:

– Сашок, а чё ты мудруешь? Этих вон обдери. – Мужик махнул рукой в сторону лежащих тушек. – И сделаешь твоё «хорошее» парню!

– Ай да Корытин! Ай да сукин сын! Как говаривал наш незабвенный Александр Сергеич, – развеселился Саша и блеснул хмельными глазами. – А ты думаешь: мне слабо? Да я их за жизнь столь надрал, что тебе и не снилось! – Парень обернулся и крикнул в рубку: – Ванёк, тащи кипятку! Будем представление показывать.

Наутро, только и успели мающиеся с бодуна учальщики через силу похлебать лапшички из дичи, как раздался протяжный, на всю округу, гудок с «Ангары», и караван тронулся в путь.

Участок реки до Богучан прошли без приключений, а на подходе к райцентру капитан толкача по рации связался с «Костромичом» и сообщил старшему, что всё, мол, благодарю за помощь, теперь вы свободны и можете возвращаться домой. Дальше, дескать, мы сами… Алаверды, компаньоны! Конец связи.

Расчётных вместе с зарплатой Илье выдали около семисот полновесных советских рублей. В то время курс доллара котировался: 78 центов к рублю. Илья, вспомнив это, невольно улыбнулся. Заработанных денег тогда на свадьбу точно бы хватило, и даже с лихвой. Да вот только свадьбы не случилось. Три месяца разлуки странным образом остудили чувства, и после тёплой встречи в Новосибирске они с несостоявшейся невестой через какие-то часы уже смотрели друг на друга почужевшими глазами. Ветрянка улетучилась.

По приезду домой на Алтай Илья походил-побродил по улицам родного городка, неожиданно опять собрался да и уехал, на этот раз еще восточнее в Сибирь – в Иркутск, где перед армией дважды пробовал поступить в университет. Что ж, как говорится: «Бог любит Троицу», и кроме того, пожив после возвращения с учалки некоторое время в столице Западной Сибири рядом с несостоявшейся невестой и понаблюдав за жизнью студентов, Илья в какой-то момент вдруг остро почувствовал, что и ему нужно обязательно попасть в эту среду, где бы он смог наполнить свою мятущуюся душу чем-то новым и привлекательным, бесшабашным и познавательным.

Купейный вагон в скором поезде Челябинск – Чита оказался тёплым и уютным. Через весь сквозной коридор были постелены ковровые дорожки, на окнах никаких куржаков инея, хотя концу ноября в этой суровой части материка присущи крепкие морозы и полное безветрие. В Новосибирске на вокзальном табло мерцала цифра – 35, и по дороге дальше на восток, скорее всего, мороз только усиливался. Судить об этом можно было по характерной студёной дымчатости за вагонными окнами и пустынным кварталам – кому охота без нужды вымораживать нос на улице! – небольших городов, мимо которых мчался их скорый, да еще по белым дымам, вертикально и густо клубящимся в синее небо над крышами изб придорожных сёл и деревень. По цвету дымов было понятно, чем топили печи – дровами, поскольку от угля дым, как известно, смолянисто-чёрный, едкий и удушливый, а вот дровяным можно даже и подышать, настолько он бывает вкусен на запах.

До сегодняшнего случая Илья в купейных вагонах не путешествовал и поэтому сейчас испытывал на душе что-то вроде праздничного обновления. Шикарная четырёхместная комнатка, светлые занавески на окне, обитые плюшем мягкие сиденья, в изголовье у каждого вмонтированные в стену отдельные матовые светильники; верхние полки продлевались своеобразным багажным отделением, куда и не преминул Альков положить свой кожаный объёмный портфель, а поверх, чтобы не помялся, расстелил джинсовый коричневый костюм с металлическими заклёпками, где в накладном кармане оставил и паспорт с вложенными в него шестьюдесятью рублями: соседи будто бы все приличные, вторая полка его, отлучаться из купе далеко он не собирался, ехать-то всего полтора суток. Не таскать же с собой в трико эти купюры! Еще и выпадут случайно!

– Ты, парень, однако тоже до Красноярска?

– В Иркутск еду. – Илья бегло оглядел парнишку примерно лет девятнадцати, коротко стриженного и подвижного. Обменялись лишь парой фраз, а тот уже переместился от дверей к окну на своём нижнем сиденье и принялся что-то перебирать в сумке с продуктами.

– Присоединяйся, браток. – Парнишка сделал широкий жест рукой, приглашая Алькова к столу.

– Пока не хочу…

– Ну, гляди. А то у меня есть кое-что и для аппетита. – И он показал серебристую пробку беленькой, приподняв бутылку из сумки.

– Что ж, если за знакомство, то можно и по маленькой. Ехать-то еще долго.

– Вот и я говорю: добрый пузырь – это про нас!

При иных обстоятельствах Илья, скорее всего, отказался бы от выпивки, однако хотя и легонько, но где-то в области сердца с самого Новосибирска нет-нет да и поддавливало, и причиной тому была недавняя встреча с бывшей невестой. И зачем он только попёрся на эту грёбаную улицу, затянувшуюся душевную рану расковырять или еще за чем-то не вполне понятным?..

К тому времени, когда Илья прибыл с учалки в столицу Западной Сибири, у невесты произошло нечто такое, что, как казалось, требовало его вмешательства. Её с двумя однокурсницами за чересчур вольное поведение выгнали из общаги. Ходила у неё в подругах одна разбитная деваха по фамилии Красницкая, так вот еще по летним разговорам Илья помнил, с каким восторгом его возлюбленная рассказывала, как та, уже будучи на шестом месяце беременности, перетягивала потуже живот и так отплясывала и зажигала на студенческих дискотеках, и ей хоть бы что… Пришло время, родила вполне себе упитанного мальчонку.

– И как она теперь с ним по общагам?

– Зачем с ним, – усмехнулась тогда невеста. – А предки на что? Мамаша нянчится.

– Что, живут недалеко?

– Если бы – аж в Анапе.

– Понятно, – обронил Илья. – Скинула родичам, чтоб не мешал…

– И откуда ты, Илюша, весь такой правильный? – с оттенком лёгкого разочарования сказала девушка. – А ты не думал, что Розочке жизнь свою как-то устраивать надо? Тот-то ведь даже и своего отцовства не признал…

«Вот и доустраивались», – мелькнуло в голове у Алькова, когда они вчетвером сидели в институтском фойе и прикидывали, как быть. Накануне комендантша общаги предупредила, что вечером в их комнату заселятся новые жильцы и, дескать, поэтому милости просим с вещами и прочими манатками на улицу.

Сейчас был полдень и надо бы, как сказала Красницкая, прошвырнуться по одному адресу, там будто бы кое-что светит. И точно. В одном из старых районов города в глубине осеннего сада стоял огромный частный дом-крестовик. Ворота открыла старушка, узнав, зачем они здесь, провела во двор.

– Есть, девоньки, для вас комнатка. Большая, просторная, две кровати и диван. На другой половине у меня тоже квартиранты, и тоже студенты – ребята, но вы с ними встречаться не будете. Посколь к им вход с той половины.

Всех всё устроило. Илья помог доставить вещи трёх подруг из общаги на дом, посидели, на дорожку попили чаю, и он через весь город поехал в микрорайон Сосновый бор, на квартиру к давно обосновавшемуся в Новосибирске однокласснику.

Еще при встрече на вокзале Илья подарил невесте миниатюрные часики, да не просто ручные, а позолоченные, на цепочке, и носить их надо было на шее, как ожерелье. Смотрелись оригинально и красиво. Походила она с ними ровно две недели, пока Илья обитал здесь, с каждым новым днём всё острее ощущая, как их отношения каменеют, что ли, и симпатичная землячка всё отдаляется и отдаляется от него. Они и домой-то на ноябрьские праздники отправились вместе, и хотя ехали в одном плацкартном вагоне на нижних местах, но больше молчали, разглядывая проплывающие в окне великолепные алтайские пейзажи. Незадолго до их станции бывшая невеста запрокинула свои красивые руки себе за шею, расстегнула цепочку и протянула ладонь с часами Илье.

– Илюша, мне неловко теперь носить твой подарок. – Девушка искоса глянула на растерявшегося парня. – Мы же сейчас никто друг другу…

– Вот еще чего захотела! – Илья чуть не задохнулся от перехватившего горло негодования. – Не возьму! Хочешь – выкинь в окошко. Я открою!

– Э-эй, так же тоже нельзя! Вещь-то изящная. Бери, встретишь еще кого, ей и подаришь…

– Ну, ты даёшь! Это что тебе – переходящее Красное знамя? Пусть уж остаются у тебя. – Илья помолчал и грустно добавил: – В память о нашем славном лете…

По пути в Иркутск, когда между поездами времени было около трёх часов, Альков, чтобы не слоняться по высоким, просторным и гулким вокзальным залам ожидания, прыгнул в заиндевелый троллейбус и поехал в тот околоток, где с подругами проживала его бывшая невеста. Что его толкнуло на это, он бы внятно объяснить не смог, может быть, пробормотал бы: «а делать-то всё равно было нечего…» или что-то вроде того, но факт остаётся фактом – спустя полчаса он бодро вышагивал по широкой, с трамвайными линиями улице в направлении дома-крестовика.

Улица была пустынна, ни трамваев, ни автомобилей. И надо же, по противоположной стороне за рельсами по заснеженной дороге навстречу ему шла парочка. Парень и девушка смотрели друг на друга и разговаривали, лишь изредка бросая взгляды перед собой. Илья остановился и во все глаза глядел на них. В девушке он узнал свою бывшую невесту, да и лицо парня показалось знакомым. Память у Алькова была отменная – этого человека он однажды видел во дворе у хозяйки, они, помнится, даже перекинулись парой слов. Студент оказался земляком, родом из Зыряновска, горняцкого посёлка за цепью горных хребтов, в сотне километров от родного городка Алькова. Вот так дела… Илья резко свернул от трамвайных путей и чуть ли не бегом заспешил прочь, лишь бы те двое случайно его не заметили. Довольно уж на его долю всяких неловкостей и нелепых ситуаций!

Водка пошла мягко. Бутылку под колбаску и солёные огурчики опорожнили быстро.

– Надо бы добавить, братан, – растянул губы в полупьяной улыбке попутчик, что назвался Серёгой. – Давай махнём в ресторан, посидим культурно?

– А почему бы и нет? – от принятого Илья согрелся изнутри, на сердце отлегло, новосибирская встреча отдалилась на такое расстояние, с которого уже никак не могла повлиять на его душевный настрой. – Сейчас только заберусь к себе, переоденусь, как положено…

– Да брось ты! Шмотки на тебе вполне приличные. Там на это не глядят, главное, чтоб монета звенела!

Сказать честно, рестораны Илья не очень жаловал, бывал в них редко, и вовсе не потому что денег жалко – на это-то добро он смотрел философски: есть – хорошо, а нету, что ж, как-нибудь выкручусь – подобные заведения Альков избегал из-за того, что там надо было сначала заказать себе что-нибудь, потом сидеть, как истукану, и ждать, когда принесут салат, потом, как обычно, потянут резину с первым, а уж второе доставят к столу, когда и аппетит-то окончательно испарится. Другое дело, если случались в этих заведениях свадьбы и он был гостем, здесь, по обыкновению, столы ломились от всяческих блюд и напитков, и бывало необычайно весело, пусть даже и с драками между разгорячёнными и неугомонными гостями.

Кстати, и в единственном до сегодняшнего дня посещении вагона-ресторана нечто схожее Илья испытал, когда они, дембеля, больше полувзвода земляков, возвращались из армии в свои таёжные укромины. Сказались два года службы в скалистых сопках на точке, откуда до ближайшего военизированного с домами офицерского состава населённого пункта было одинаковое расстояние, как и до кошары, где обитали три семьи казахов-чабанов – а именно пятнадцать километров. И если направление среди редких и пыльных колючек до кошары было многим из солдат знакомо: чабаны приторговывали спиртным, и ночами жаждущие бойцы бегали туда за водкой и вином, то в Сары-Озеке с кучей гарнизонов за всю службу некоторые ребята не бывали ни разу.

В их ракетной бригаде и женского персонала не водилось, была одна худенькая до прозрачности радистка при штабе, так и она прошмыгнёт по приезду утром из автобуса от КПП к себе в рубку и не высовывается: видимо, командование категорически наказало не дефилировать по плацу, как по подиуму, и не доводить солдатиков до искушения, за два года Илья встречал её раз семь, да и то издалека. Была еще и заведующая библиотеки, женщина в годах и тоже худая, как щепка, да еще и вечно всем недовольная. А как могло быть иначе, если вся молодость распылилась по армейским гарнизонам, находящимся, как правило, у чёрта на куличках!

И вот теперь земляки ехали в плацкартном, заняв четыре купе полностью, а это почти полвагона, в другой половине находились гражданские, на которых ребята смотрели, как на богов, – за два года они так отвыкли от вида обыкновенных советских людей и общения с ними, что хочешь – не хочешь, а нужно время, чтобы освоиться в этой вольной и подзабытой среде, где нет ни окриков офицеров, ни строго регламентированного распорядка дня.

А для того, чтобы всё быстрее наладилось, что необходимо? Конечно же, определённая обстановка, при которой окружающий мир обретает мягкие и тёплые овалы доверительности, а этому испокон века способствует проверенный миллионы раз метод – для уверенности принять энное количество горячительного, как говорится, «на грудь».

Лучшего места для этого, чем ресторан, в поезде не найти. Дождавшись, когда в полдень, по тогдашним правилам, он откроется, дембеля ватагой почти весь его и заняли. Всё умиляло: и покрытые скатертью столы, и вазы с цветами на них, и вид из окна, поезд мчался через реликтовый сосновый бор, тянущийся огромными вечнозелёными лентами от Омской области в Алтайский край и Восточный Казахстан и дальше лоскутками, как утверждают, он простирался до самого побережья Тихого океана.

Деньги на проезд вместе с предписанием выдали в штабе, вдобавок некоторым на дорогу прислали из дома, так что – гуляй, братва! Заказали водки, салата, борща и обязательно белого пшеничного хлеба, причём чтобы на каждый стол по многу. Оно и понятно – в части кормили только серым ржаным и часто непропечённым, хоть и была хлебопекарня своя, да пекари-то менялись чуть ли не по разу за полгода, и ребята просто-напросто истосковались по пористым, с румяной корочкой ломтям. Вот и получилось так, что махнёт парень рюмку и с наслаждением закусит запашистым мякишем хлеба, со вкусом прожуёт и только потом уже обращается к наваристому борщу, с плавающим на поверхности тарелки оплавленным островком сметаны.

– Парни, дембеля?..

– Да, дядя… Отслужили. – Илья ближе всех оказался к подсевшему к их столику мужчине в слегка помятом сером костюме. – Вот отмечаем…

– Вижу. – Мужчина понятливо покивал чубатой головой. – Поэтому и решил обратиться к вам. Выручайте, вчера перебрал, утром хватился, а копья-то нет, всё прогудел. Мне бы грамм сто, подлечиться…

– Да хоть и двести!

– Ты, мужик, о чём? Мигом оформим!

– На вот салата, закуси.

Дембеля уже приняли, добродушие растекалось по жилам, ну, как здесь не подсобить хорошему человеку?

– Давай-ка рюмаху вдогонку, чтоб закрепилось.

– На борщ-то налегай, а то небось голодный… Мало – еще закажем, чё хошь?

– Ой, братцы, спасибо! К жизни вернули. – Морщины у дядьки распрямились, лицо посвежело, синие глаза выразительно заблестели, и он прямо взвился соколом над столом. – А хотите – спою?

– Так ни гитары, ни гармошки у нас нет…

– А и не надо. Я голосом, называется: а капелла.

И он запел, проникновенно, о любви, как всегда, несчастной и вызывающей у слушателей сочувствие. Илье особенно запомнились слова про «окольцованную птицу», с которой сравнивал себя герой этой песни.

Парни так расчувствовались, что упоили певца вусмерть, правда, потом сами же и унесли того до соседнего с рестораном купейного вагона и уложили на нижнее место, на которое мужчина пусть и с трудом, но указал. Соседи по купе ничего не сказали и сделали вид, что каждый чем-то занят. Оно и ладно, главное, теперь этот певучий попутчик уж точно в тамбуре не вывалится из поезда под откос!

До вечера просидели дембеля в вагоне-ресторане, набрались изрядно, между собой уже и пошумливали, но с гражданскими, что с некоторой опаской поглядывали в сторону этих крепких парней в парадках, с золотом сержантских и старшинских лычек на погонах и знаками отличий на груди, никто не связывался и даже не заводил разговора, незримый барьер служивыми не был преодолён, синеглазый песенник пока так и остался единственным приятным исключением.

Вернувшись вечером в свой вагон, кое-кто рухнул на постель и захрапел, другие еще шебуршились, слонялись между купе, будто что-то потеряли. Илья уже засыпал, когда услышал возню и крики за стенкой, где ехал его друг детства Толик Елизаров. Вышло так, что их призвали в один день и так же уволили, но службу они проходили в разных дивизионах: Илья в третьем ракетном, а Толик – в батарее управления бригадой. Оба сержанты, рослые, вот только друг носил очки, что не мешало ему быть командиром радиостанции.

– Ты, собака, забыл, как борзел на меня? – Это Кряквин, тоже из их города, пьяный, но на ногах держался, наседая, брызгал слюной на полусонно сидящего и покачивающегося на своей постели Елизарова. – Из-за тебя комбат меня чуть на губу не упёк! – Тут же последовал резкий удар, и Толик навзничь упал на подушку.

Илья, пусть и опоздал, но второй удар успел перехватить и с левой так припечатал Кряквину между глаз, что тот отлетел на другое сиденье и выпал на пол в проход. Сбежались сослуживцы.

– Мужики, вы чё, сдурели?

– Он Толика ни за что вырубил. – Илья указал на лежащего без чувств, со сползшими на нос очками, Елизарова. – Пришлось вмешаться…

Кряквин между тем поднялся с пола, отряхнул китель, рядом с ним вырос Голощапов, с которым тот был в приятельских отношениях, и они вдвоём, пошатываясь, пошли прочь из вагона. Напоследок Кряквин обернулся и зло взвизгнул:

– Да я с вами после этого на одном гектаре ср…ть не сяду!

Правда, Илья-то ожидал иного, он был уверен, что Кряквин ломанётся драться, однако вон как всё обернулось. Почему-то вспомнилось, как два года назад на призывном пункте в областном центре, куда новобранцев на трёх автобусах привезли и разместили в огромном спортзале на тугих матах, их команда, ожидая приезда покупателей, нашла лазейку в город и крепко загуляла. Сопровождавший их военкоматский майор, недолго думая, вызвал наряд милиции, и тех из призывников, кто не стоял на ногах, увезли в медвытрезвитель. Поутру ребята вернулись и с хохотом рассказывали, как Кряквин, лишь только их выгрузили в казённом заведении, ползал на коленках перед столом и умолял дежурного отпустить его.

– Товарищ сержант, служить хочу. Родину люблю. Нельзя меня держать за решёткой. Я всё сделаю, что прикажете. Только отпустите в армию…

Сержант и заполнявшая какие-то бумаги врачиха переглянулись. Женщина в чепчике и белом халате пожала худенькими плечами и ушла к себе в комнату, а сержант усмехнулся и приказал Кряквину взять ведро с водой, швабру и тряпку и вымыть полы во всех помещениях.

– Мы вовсю дрыхли на кроватях с чистыми простынями, – смеясь, рассказывали парни, – а он чуть не до утра драил полы и отскабливал дерьмо в туалете…

В этот раз до конца пути эти двое так и не появились в вагоне, наверное, отыскали себе уголок где-то в другом месте и ночь там продрыхли, а с рассветом поезд прибыл в их городок.

История эта имела продолжение. Кряквин по возвращению домой поступил в милицию, а Толик спустился вкалывать в шахту. Через полгода, в мае, Елизаров где-то крепко выпил с друзьями и стоял, покачиваясь, на остановке, ожидая автобуса, чтобы уехать домой в посёлок. И надо же такому случиться, мимо со службы идёт Кряквин, видит выпившего бывшего однополчанина, разворачивается и бегом до первого телефона-автомата. Звонок 02 – Толика под белы ручки милицейский наряд усаживает в спецмашину – и прямиком в медвытрезвитель. И как следствие разборки на работе выговор, лишение премии. Так иезуитски посчитался Кряквин за полученную затрещину, однако почему-то не с Ильёй, а с его товарищем. Встречался и Альков с Кряквиным, город-то небольшой, но тот всегда с Ильёй был, как это ни странно, предупредительным, а иногда даже и заискивающим. Может быть, причина крылась в том, что Илья теперь учился в университете и статус его был перспективный, не то что у какого-то проходчика с рудника. Как знать…

Ресторан, в который они с попутчиком Серёгой ввалились, очень напоминал тот, послеармейский – на полу дорожки, на столах скатерти, в вазах цветы, но, правда, искусственные, и тем не менее располагающие и как бы приглашающие окунуться в мир беззаботный и ласковый.

Посидели шикарно, попутчик рассказал, что только недавно откинулся, срок мотал за разбой сначала по малолетке, потом во взросляке полтора года.

– Ну и что? – пьяно икнул Илья. – Зря, что ли, сказано: от тюрьмы и от сумы… Главное, что ты понял и завязал, оно ведь так?

– А то как же! Еду к маме. – Серёга доверительно приобнял Алькова за плечи. – Думаю пойти на завод, слесарничать умею…

– Вот и правильно! Я тоже слесарем начинал, по тракторам, а теперь решил поступать в университет.

– Я б тоже куды поступил… да только шесть классов и коридор – не проканает!

– Ничего – работать будешь, можно и в вечерней школе десять закончить, а там и дальше… – Илья на правах старшего и, как он полагал, более опытного в жизни человека принялся поучать соседа: – Всегда ставь перед собой чёткую цель. Когда всё ясно впереди, идти легче. Не старайся сразу взлететь высоко, а потихоньку – сделал одно, перешёл к следующему, чтобы сдуру пуп не сорвать. И глядишь – всё получится!..

К концу этой духоподъёмной тирады Илья хоть и был хмелён, но заметил, как поскучнели глаза Серёги и как тот, не скрывая своего безразличия, смотрел на пустой графин перед собой.

– Пошли, что ли, Илюша, ночевать, а то постели совсем остыли.

Когда они только направлялись в ресторан, Альков от нечего делать считал вагоны, что они проходили: три плацкартных и два купейных, далековато, а сейчас, едва они миновали несколько вагонов и впереди оставалось всего-то два, в очередном тамбуре Серёга вдруг зауросил:

– Счас мочевой лопнёт, как с…ать хочу!

– Так вернись в вагон! Туалет-то рядом.

– Ишь, чего еще! – Мутноватые глаза попутчика озорно сверкнули. – А углярка на что? Вот гляди, показываю один раз!

И он ловко раздвинул две высокие вертикальные металлические пластины в углу у входных дверей, открывая проход в тесное помещеньице с поблескивающим антрацитом для топки вагонной печи. Расстегнул ширинку и, пофыркивая от наслаждения, принялся опустошать свой мочевой пузырь прямо на горку угля.

– Ты что же, мерзавец, творишь? – раздалось гневное за спиной Ильи. – Да я тебя за шиворот и дежурному сержанту сдам! Ушлёпок недоделанный!

Легко для своего немалого веса обойдя Илью, на струхнувшего Серёгу тучей надвигался дюжий, с будёновскими усищами, проводник.

– Дядя, ты чего?.. – видно было, что Серёга уже пришёл в себя. – Кричать-то зачем? Сам же знаешь, что нерешаемых вопросов не бывает.

– Ишь ты, умник выискался! – никак не мог остыть проводник. – Учить меня будет. Застёгивай своё хозяйство, а то как есть поведу. Поболтаешь своим членом, баб повеселишь!

– Зачем же так грубо? – Серёга застегнул пуговицы на брюках и сунул правую руку в карман. Илья напрягся: а вдруг там нож? Еще не хватало!.. Однако парень изящно извлёк из кармана сиреневую двадцатипятирублёвую купюру. – Вот тебе, отец, за нанесённый ущерб. На, бери-бери… И разойдёмся, как в море корабли!

– Так и быть, на первый раз прощаю. – Мужчина вроде как неохотно взял деньги и небрежно сунул в накладной карман синего халата. – И не попадайся впредь – прихлестну! Всё – побазарили. А теперь марш из моего тамбура!

– Давай пополам. – Илья полез в карман трико за деньгами, когда они вошли в соседний вагон. – Вместе же были…

– Брось, Илюша! Мой косяк, – нехорошо ухмыльнулся Серёга и пояснил: – Монеты есть, кум ништяк отвалил за ударный труд на лесоповале! Поди еще гульнём?

– Пойдём уж к себе, – устало обронил Альков. – Надо бы поспать малёхо.

Перед тем как уснуть, Илья вернул купюры из трико на место в паспорт и, довольный, задремал под ровный перестук колёс.

Красноярск был ночью. Илья проснулся оттого, что кто-то теребил его за плечо.

– Всё, братан, прибыл. – Перед ним стоял в куртке и спортивной вязаной шапке Серёга. – Держи краба!

– Да я провожу. – Альков пружинисто спрыгнул со второй полки в проход, обулся. Они вышли из купе.

– Прими вот на память пачку «Родопи». – Серёга протянул ладонь с хрустнувшей пачкой болгарских сигарет с фильтром. – Кури на здоровье!

Пожали друг другу руки, и Альков вернулся из тамбура в купе. Соседи спали. Стараясь не шуметь, он забрался к себе наверх. «А еще говорят, что с зеками лучше не связываться… А здесь тебе и компания, и забота…» – беспечно думалось, пока под начавшееся движение вагона поправлял простынь и взбивал подушку. Ночник тускло освещал расправленную постель, край застеленного скатертью стола, выхватывал из темноты угол портфеля и пятно лежащего поверх джинсового костюма с поблескивающими в два ряда металлическими пуговицами. Что-то толкнуло Илью дотянуться до суженного в талии пиджака, приподнял, а под ним один лишь бок портфеля. Расклешонных брюк не было и в помине. Вот те раз! Хотел же еще намедни проверить, всё ли в порядке с барахлом, да мигом отогнал эту крамольную мысль – кирюха-то, пусть и сиделец, а парень свой в доску!.. Нашарил накладной карман, ощупал, вроде паспорт на месте. Уже хорошо! Вытащил, раскрыл, а вместо хрустящих купюр там фига, хоть и неосязаемая, но такая горькая и едкая, что самое время взвыть и крушить всё вокруг от бессилия что-либо изменить. Где теперь догонишь вора, когда поезд на всех парах мчит через ночь, которая показалась Илье одной из самых отвратительных и беспомощных в его жизни?

С монетой в три копейки, что завалялась в кармане трико, прибыл он ранним утром на старинный вокзал Иркутска. Этих денег только и хватило на трамвай, чтобы доехать по морозному городу до знакомых еще по первым поступлениям в университет. Добрые люди его приняли, дали угол на несколько дней и одолжили денег на первое время, пока Илья не устроился в домостроительный комбинат и не получил общежитие.

С того случая Альков зарубил себе на носу – в дороге ни грамма спиртного, и кто бы и как бы его ни уговаривал, этот принцип впредь он ни разу не нарушал.