В тёплых лучах позднеавгустовского солнца, недавно поднявшегося над иззубринами таёжных вершин на той стороне, бирюзовая поверхность реки ласково поблескивала. День обещал быть ясным. «Эх, еще бы ветерка, чтобы гнуса с мошкой сбивал! Была бы полная лафа!» – подумалось Илье, когда вместе с ребятами покидал автобус.

– Сегодня, мужики, у нас ответственное дело. – Бригадир окинул взглядом потягивающихся и разминающих плечи после долгого сиденья учальщиков. – С минуты на минуту должна подойти «Ангара», будет цеплять плот, а наш катерок, вон гляньте – уже на рейде. Как только буксир оторвёт плот, наша задача – подплыть на «Костромиче» к чалену и подогнать того, чтобы закрепить тросами в конце плота. – Овчаров растянул губы в отеческой улыбке: – Это я поясняю специально для Алькова и тех, кто еще не проснулся. Отправим сегодня плот, при закрытии нарядов успею оформить его августом – вот вам и премия, да не копейки, а сами знаете какая – хрустящая!

Бригада мигом оживилась:

– Ну и чё тогда сопли жевать?

– Пошли, мужики, подналяжем!

– Такую капусту да не срубить!

Быстро сбежали к такелажному складу, разобрали троса, ломы, кувалды, сжимы, топоры. Дружной ватагой направились на рейд. По трапам мимо женщин и подростков, разбиравших завалы и сопровождавших пиканками брёвна по воде, прошли к приставшему с краю запани «Костромичу» и загрузили инвентарь на рифлёную металлическую палубу. Илья и Саша прямо с плеч просунули под леерами несколько принесённых жердей и плах. При закреплении чалена тоже лишними не будут.

Илье до сих пор с чаленом работать не доводилось, да и видел-то его лишь издали, когда они на катере пару раз проплывали мимо тогда еще строящегося квадратного плотика с нарощенными бревенчатыми бортами. Мастерила его бригада плотников. Стукоток топоров стоял на всю реку.

Еще одно обгоревшее чалено он наблюдал едва ли не каждый божий день: прихваченное канатом к толстому пню, оно болталось у крутого берега как раз напротив носа их плота. Но это чалено было настолько обожжено, что больше предсталяло собой сдвинутые обгорелые руины брёвен, нежели плавучее пристанище, каким его описывали учальщики.

Как-то на досуге мужики растолковали Илье: в прежние годы, когда плоты еще гоняли самосплавом, без буксиров, чалено служило для плотогонов походным домом и своеобразной рулевой. На подогнанных вплотную друг к другу брёвнах ставились палатки, а то и дощатые времянки, делалось безопасное место под очаг, отдельно складывался запас дров. Сзади на мощный вертлюг крепилась гигантская, отёсанная сбоков жердь – руль. Здесь же хранились пиканки, вёсла, шесты и прочий инвентарь.

Теперь, когда сплав механизирован, казалось бы, и надобность в чаленах отпала, но это только на первый взгляд и скорее для тех, кто, как говорится, не в теме. Ведь чалено – это не только плавучий дом для плотогонов, у него еще и прямая функция: при сплаве не дать плоту сложиться вдвое, чтобы тут же не развалиться и не рассыпаться на бурных ангарских порогах, с острыми скалами и заломами, часто и опасно торчащими из воды.

Не зря так надеялся Илья на погоду. Едва они ступили на плот, как поднялся упругий ветер. Работать он не мешал, даже наоборот – бодрил и освежал, зато никакого тебе гнуса и вонючей «ДЭТы»! Мощный толкач-буксир «Ангара» во главе их кошелькового, похожего на гигантскую сигару плота смотрелся впечатляюще: осадистый, тупоносый, с высокой рубкой и надстройкой. Движитель, конечно же, водомётный – для того, чтобы без помех проходить мелководье порогов; и вообще, шутили учальщики, этот толкач чувствует себя на реке, как рыба в воде.

Потрудилась бригада от души, по-ударному, и к двум часам дня буксир, перед тем как вытянуть плот на стремнину, дал три продолжительных гудка. Илья от неожиданности даже вздрогнул. Ему вдруг весело подумалось: «А ведь через эти гудки наш плот так вот трогательно прощается и с рейдом, и с нами, его создателями». Нахлынуло такое тёплое чувство, что слегка закружилась голова и, – ну что ты тут поделаешь? – захотелось не только запеть во всё горло, но и сплясать прямо на чалене, на его покачивающимся на волнах бревенчатом полу!

С отплывающего плота учальщики дружно повзбирались на палубу «Костромича» и там расселись по боковым решетчатым лавкам: осталось объехать поверху рейд и – вперёд, в столовую на обед.

Ветерок, щедрые потоки солнечных лучей, ровное урчание катера, расходящиеся изумрудные валы за кормой, радость от завершённого рождали тот особенный настрой души, что сродни знакомому многим из нас состоянию тихого восторга и облегчения, с которым мы после долгой и непростой дороги переступаем порог отчего дома, где нас по-прежнему любят и ждут. Илья отвалился корпусом на спинку сиденья и, раскинув руки, сладко потянулся.

– Мужики, гляньте-ка – переполох-то какой! – вернул парня в реальность вскрик сидящего напротив Саши. – Бабы-то на рейде, как с перепою, от так блюют! А как катаются по сходням! И пиканки побросали.

– Не иначе как чудище речное увидали, – с невозмутимой усмешкой обронил Корытин, худой и длинный, как жердь, мужик лет сорока, и округлил: – А то бы разве так уссыкались и бегали? Я ихнюю породу всю наизнанку чую…

– Ну и шуточки у тебя, Петрович! – встревоженно перебил Корытина бригадир. – Не видишь, что ли? Там серьёзное что-то приключилось. – Овчаров оглянулся к рубке и скомандовал рулевому: – Ванюша, сворачивай к сетке! Смотреть будем – что за беда у наших сортировщиц.

«Костромич» обогнул завал из торчащих в разные стороны брёвен и на самом малом ходу затарахтел вдоль колеблющихся от боковой волны трапов.

Первая мысль от увиденного у Ильи была: «Хорошо хоть, что мы голодные, а то бы точно повыворачивало, как этих, только что с обеда, бедных женщин!»

Между запрудой из брёвен и ходовым трапом покачивался на волне всплывший утопленник. Голые ноги и руки раздуты, как у слона, цвет кожи мертвенно-голубоватый; всё тело распухло, будто его накачивали машинным насосом до такой степени, что бледная кожа еще чуть-чуть – и должна полопаться и расползтись. Трусы и майка до того врезались в промытое рекой до стерильности тело, что казалось – тронь, и ткань разлезется. Покойник всплыл лицом вниз, голова была развалена чуть ли не пополам, видимо, ударом по темечку острого топора. Этот промытый Ангарой рубец был страшен именно своей неприкрытой обнажённостью и убийственным несоответствием струящейся прозрачной реке, золотистым брёвнам, яркому солнцу и синему небу.

Корытин проворно спрыгнул на трап, поднял лежащую поперёк пиканку, ловко просунул её под утопленника и перевернул тело на спину. Лица не было – одно сплошное изъеденное рыбами месиво да прилипшая ко лбу прядь русых волос.

– Теперь уж и не узнать, кого это так сподобили, – кладя пиканку на место, вздохнул Корытин и обратился к Овчарову: – Из наших, бригадир, я не помню, чтобы в последнее время кто-то пропадал. Однако с Кежмы приплыл. У их испокон так: раскроят башку – и концы в воду…

– Из наших или кто другой – это пусть Пашка – участковый определяет. – Бригадир был спокоен. – Бери вон, Петрович, кусок троса, прихвати мужика к катеру да оттартай его куда-нибудь подале и привяжи у берега, пока всех баб не извели. – Овчаров обернулся к остальной бригаде: – Давай на трап, ребята, пешком пойдём в столовую.

– Я пас, – встрепенулся Саша. – Кому как, а мне кусок в рот теперь не полезет.

– Я тоже лучше на травке полежу, – поддержал друга Илья и виновато добавил: – Хоть и подустал, но что-то обедать расхотелось…

– Ишь ты, барышни выискались, – хохотнул Корытин. – Просто жрать не хочете, а то бы уж бежали впереди всех! Ему теперь – своё, – кивнул Корытин в сторону утопленника, посерьёзнел и философски заключил: – А нам, ребята, дальше жить.

– Виктор Николаевич, – подошла к бригадиру полная женщина средних лет в комбинезоне и резиновых сапогах. – Зинке Темляковой совсем плохо – это перед ей покойник всплыл. Она только вытащила бревно из кучи, а он из воды – р-раз! – и прямо на неё. Говорит, что чуть в штаны не наложила. Ты бы дал катер увезти её в поселковый медпункт. А то как бы чего не вышло…

– А что катер? Отсюда до причала полчаса ходу, там в гору еще лезти столько же, – покачал головой Овчаров. – Сама понимай: нагрузка-то ого-го! А где, кстати, твоя Зинаида?

– Да вон сидит у лебёдки.

– Сделаем так. Альков и Серёгин возьмут дивчину под руки и выведут наверх на полянку. – Бригадир подавил ухмылку. – Хоть вы, парни, от обеда и отказались, но в столовую всё равно сходить придётся. У Никитичны должна быть аптечка, нашатырь. И диван в подсобке имеется. Думаю, отлежится девонька. Молода еще, чтобы копыта отбрасывать по каждому пустяку.

С этого случая Илья больше не мог пить холодную и вкусную ангарскую воду: всё мерещился тот раздутый бедолага, которого Корытин отвёз и прицепил к обгорелому чалену. Хотя прежде, бывало, встанет парень на краю пучка на корточки, сделает ладони лодочкой, зачерпнёт прозрачной водички, выдует всю, да и еще не раз повторит.

Оно бы, может, и забылось всё через день-другой, если бы бригада не наращивала очередной плот. Секции росли и скоро должны были выйти на одну линию с тем треклятым чаленом, где вот уже не один день плескался утопленник. И в эту жуткую сторону всегда отчего-то манило посмотреть.

Утром следующего после страшной находки дня учальщики с плота наблюдали, как на бугре остановился уазик. Из него выбрались двое мужчин в милицейской форме. Спустились к утопленнику, остановились на берегу шагах в трёх, о чём-то переговорили и вернулись к машине. Только они уехали, как неизвестно откуда к чалену подлетела стая ворон.

Было хорошо видно, как стервятники расселись по покойнику и принялись клевать покачивающееся на мелководье тело. Те из птиц, кому не хватило места, летали вокруг и дребезжаще каркали. Мужики пробовали орать, размахивали руками, кидали в ту сторону ветки и палки, но расстояние от плота до чалена метров двадцать пять.

Палки не долетали, а на истошный крик вороны вообще не обращали внимания: то они щипались и таскали друг дружку из-за места на пиршестве, то, насытясь, усаживались на обожжёный борт и принимались старательно чистить клювами свои перья, запачканные комочками и крошками человеческой плоти. Как с горечью в голосе пошутил Саша:

– Картинка, хоть и написана маслом, но не для слабонервных. И это, Илюша, представь себе: на шестьдесят первом году советской власти! Спрашивается – за что боролись?..

Корытин уже загадывал вслух: за сколько дней обглодают утопленника эти прожорливые падальщики. Мужики старались не смотреть в ту сторону. Бригадир матерился и сплёвывал.

Неизвестно, сколько бы всё это продолжалось, если бы на третий день, ближе к вечеру с низовья реки на «Казанке», дюралевой моторной лодке, не возвращались с утиной охоты двое местных лесорубов. Когда их лодка поравнялась с чаленом, сидящий на корме резко сбросил скорость, а другой охотник тут же вскинул ружьё, и раскатисто грянул выстрел. Лодка находилась на середине Ангары, до плота ей было метров тридцать влево и вверх. Между сожжёным чаленом и лодкой никаких помех, одна лишь чистая вода. Да и охотники оказались не промах. Дробь ушла кучно, учальщики увидели, как одну из ворон выстрелом отбросило на отмель, а другая свалилась в затон между телом утопленника и береговым обрывчиком.

Причём та, первая, была, скорее всего, легко ранена, потому что уже через минуту она оклемалась и заковыляла опять к потрёпанному трупу, но, не дойдя какого-то метра, вдруг замерла на месте и давай хлопать крыльями, да так громко каркать, даже пуще тех пернатых соплеменниц, что, встревоженные выстрелом, теперь кружили и трескуче галдели над чаленом, но ни одна из них уже больше не садилась ни на борт, ни на растеребленное тело.

– Ах, какие ж вы молодцы! – энергично помахал рукой и восторженно крикнул вслед уезжающим вверх по реке охотникам Корытин, затем повернулся к Илье и уже спокойно пояснил: – Теперь, пока эта дохлая курва будет болтаться между мужиком и берегом, ни одна тварь не сядет клевать. Это давно проверено. – Корытин усмехнулся. – У меня по огороду штуки три таких всё лето висят на жердях – и не надо никакого пугала. Не только вороньё, но и сороки шарахаются – любо поглядеть. Зато ни один подсолнух и огурец не поклёван, ни одна ягодка не смята.

И точно, еще два дня вороны кружили и злобно каркали над утопленником, но ни одна из стаи не то что сесть, а и приблизиться к трупу не решалась. На третий день пригромыхал бортовой грузовик, на траву спрыгнули два бича с лопатами, из кабины вылез участковый, они спустились к берегу, бичи выкопали неглубокую яму и на брезентовой палатке перенесли от реки утопленника, столкнули труп в могилу, поспешно закидали землёй, прихлопали бугорок лопатами да и уехали.

– Дня через четыре попробуй раскопай могилку, – ни к кому конкретно не обращаясь, обронил бригадир, как и все, наблюдавший за происходящим на берегу. – Всю воду земля заберёт, всосёт в себя, и человек станет таким, каким он был при жизни…

– А толку? – встрял Корытин. – Видел же: у него вместо рожи месиво. Вряд ли кто опознает. Добро хоть похоронили. – И неожиданно признался: – А то, как глянешь, так на душе кошки заскребут, думал уж пузырёк беленькой с собой брать. Для успокоения.

– А чё не взял? – Это Саша. – Сейчас бы помянули…

– Я вам помяну! – понарошку застрожился бригадир. – И так простаиваем. Всё, ребята, давай за работу. За брехню у нас не платят.