Сначала под высоким мостом, затем по краю рощицы, перешли через промышленную железную дорогу, через горку – и тотчас оказались в предпарковой зоне: полоса сплошных берез-красавиц, декоративный кустарник, саженцы сосен и кедра. Но все это еще не парк, здесь разрешены даже мангалы для шашлыков.

Парк начинался за домом лесника, так называли служебное помещение парка. Здесь уже тенистые аллеи, скамейки для отдыха. Словом, парк как парк, с одной лишь особенностью: много редких сортов деревьев.

И все время, пока шли до девчонок, Витю тревожила затаенная память. Он пытался что-то вспомнить, но не мог. Ему порой даже казалось, что идет он по своей жизни. Это ощущалось во всем: в дуновении ветерка по аллее, в шелесте деревьев, в похрустывании под ногами дорожек, как будто в его детской душе отзывалась прошлая жизнь. И где-то там, в сердце, было тревожно и радостно.

Девчонок было семь, но и среди них старшие и младшие. В будний день в парке людей мало. Девчонки разместились в приглядном месте, на пересечении двух аллей, березовой и еловой. В центре большая клумба с цветами и декоративными растениями. Между аллеями кустарник и скамейки со спинками. Девчонки и занимали две скамейки на солнечной стороне: на одной разложена газета, на газете банки с пивом, сигареты, бутерброды, булочки, тонко нарезанное копченое мясо и сыр. И конечно же сладости и печенье. Четыре старших сидели на спинке той же скамейки, ноги в обуви на сиденье. Все они были одеты в джинсовые слишком короткие шорты и в яркие кофты, застегнутые на животе. В руках у каждой мобильный телефон, из кармашка кофты одной из них торчала пачка сигарет. Громко восклицая, они о чем-то переговаривались.

Рядом на второй скамейке младшие. Эти в плотно облегающих тренировочных штанах и коротких кофточках, так что оголенные пупки загорали под солнцем. Такое платье не смущало их, они даже поглаживали свои животики и манерно хихикали.

Уже на расстоянии завязался разговор:

– Вот и Вратарь!

– Что ли, проголодался, Вратарь?

– Ага, жрать хочу. И он тоже.

– Что за шкетик?

– Я не шкетик, я – Витя.

– Хо-хо, Витя-титя!

– У тебя язык раздвоенный, – подрезал Витя. – Тебя никто не полюбит.

Последовал общий смех.

– А хочешь, я и тебе язык раздвою?

– Смотри, раздвоишься, – предупредил Вратарь.

– Ладно, Марья, не фыркай… Смотри, какой Витя! Хочешь, я тебя поцелую?

– Я есть хочу.

– Бедненький, иди, я тебе бутербродик с мясом… Дома-то что, не поел?

– У меня нет дома, – спокойно ответил Мальчик Витя.

– А ты, оказывается, брехун!

– Нет, я правду говорю.

– Жуй, а то подавишься…

Тем временем Вратарь подсунулся под руку одной из старших, и она трепала его волосы, гладила и ласкала, приговаривая:

– А где большаки? Ты что их не привел?

– Придут, подожди малость, – бубнил Вратарь, управляясь уже с вторым бутербродом и хлебнув из банки пива.

Подошли и мелкие подружки. Они так и стояли рядком, казалось, не зная, куда деть свои неокрепшие руки.

– Ну а вы что глазеете? Конфет, что ли? Возьмите по одной.

И как будто синицы пискнули, тотчас по конфете и по галете в руках. И улыбнулись, и поглядывали друг на друга – исполнилось желание.

– А ты, Витя, что не глотнешь пива?

– Нет уж, я лучше водички – вон из трубы подтекает.

Действительно, на клумбу из водопроводной трубы тоненько струилась вода.

– Тебе молочка бы, да, Вить?

– Хорошо бы, да нету.

– Тогда иди, с малышками поиграй, а мы покурим.

Малышки прыснули от смеха. Витя серьезно посмотрел на них, криво усмехнулся и сказал:

– Нет, не пойду.

– Почему же?

– Потому что они глупые и голопупые.

Какое-то время все молчали, но враз загалдели, смеясь и возмущаясь:

– Ты нахал, Витя! Это же мода!

– Мода – для урода… Можно штаны снять посреди улицы и объявить: мода! В лесу и лисы, и волки – вовсе без штанов. Но то ведь звери и в лесу. А вы люди – и в городе…

Младшие поджали губы – ушли на свою скамейку. А одна из старших сказала:

– Ты, шустрячок, зачем обидел девочек?

– Я их не обижал… Каждый человек должен знать о себе правду…

– Какая же правда – «мода для урода»?! Оскорбление многих тысяч женского рода. В чем правда?

– В том, что я сказал.

– Что, и наша мода не по тебе? – И две из сидящих на спинке скамейки подняли с сиденья ноги и потрясли ими.

Мальчик Витя прикрыл глаза и долго молчал, наконец глубоко вздохнул и сказал:

– Давайте вместе рассудим. – Он давно уже устал и, не раздумывая, сел на землю перед скамейкой, согнув в коленях ноги. – Я мог бы сказать: вы безумные. Но вы разумные и добрые: я хотел есть – вы дали мне хлеба с мясом… Я мог бы подумать, что вы шутите, но шутят словами, а не делом – ведь это уже дело! – Мальчик Витя выпрямил свои ноги и потряс ими в воздухе. – Вот и рассудите, и скажите: в таком виде разумные или безумные ходят по улицам города? И еще: может ли так шутить разумный человек?

Они не ожидали такого поворота в болтливом разговоре, поэтому медлили с ответом. Наконец одна сказала:

– Что-то ты, шкет, чепуху городишь – не понять.

– Это он, как предок, перевоспитывает нас, а у самого сопли до подбородка, – сказала вторая.

– Да нет, напрасно вы, он даже разумно говорит. А если решили рассудить, то и на вопросы надо отвечать…

Четвертая и вовсе промолчала.

И все они потянулись за сигаретами – закурили.

И в той же очередности:

– Чего отвечать! Вали, шкет, отсюда…

– Да оставь ты, пусть развлекает…

– Озадачил Витя – отвечать, девы, надо.

– Факт, – согласилась вдруг четвертая. Она медленно сползла со спинки скамейки, пристроилась на сиденье. – Мы и правда безумные, потому что весь мир сегодня обезумел… Папа об этом тоже говорит. И дрыганье голыми ногами, факт…

– Одну перевоспитал, – сказала вторая.

– А что, это интересно, – смеясь, поддержала третья. И все как будто забыли о существовании Вратаря, а он уже выбрался из-под ласкающей руки, перебрался за скамейку и оттуда пристально наблюдал за Витей. – А еще, Витя, что в нас безумного? Говори без оглядки! Мы тебя не поколотим.

– Поколотить не получится, я ведь и сдачи дам… А вот надоест пустая болтовня – это тоже факт.

– Не надоест, давай: что еще у нас безумного?

Витя, поджав губы, улыбнулся:

– Да хотя бы то, что сидите по-свински. Не зря говорят: посади свинью за стол, а она и ноги на стол. Грязную обувь задрали на сиденье – рядом еда. А люди придут в чистом, не заметят – сядут на грязь, или начнут газетами застилать… Не безумие, но свинство… Вы еще школьницы, а прилюдно сидите, как забулдыжные мужики, с пивом и закуской… Ноги задрали – курите! Да вы уже без голов живете, а у вас еще вся жизнь впереди… Вот и рассудите.

– Витя, и где ты всего этого набрался? Крутой ты, шкет!

– Не называйте меня так, иначе я уйду…

– Наверно, Витя, в чем-то ты прав: и что сидим по-свински, и что пиво пьем без стеснения, как обалдевшие мужики, мы и водочку уже нюхали, и что живем мы, не думая о завтрашнем дне… Только уж и ты согласись, что весь мир шарахнулся, а мы всего лишь дети этого мира… Вон что творится на Украине – безумие! А моя бабушка там живет. Не нас, Витя, надо воспитывать, а правителей – они воду мутят, – говорила долго молчавшая. Теперь ее слушали все – и молчали.

И наверно, в эту минуту уловили они собственное дыхание, на деревьях шелест листьев над головой, голоса старых женщин в березовой аллее; и наверно, только теперь подумали об Украине, где организовано уже военное безумие… И когда кто-то уже должен был сказать что-то главное, чтобы закончить этот непреднамеренный разговор, в аллее показались старшие с футбольной площадки. И встрепенулись девы, засучили ногами, заквохтали, а четвертая поднялась со скамьи, подала руку Вите и сказала:

– Поднимайся, пойдем отсюда, – за руку помогла встать на ноги. – Все равно ведь не убедишь, время наше такое.

Витя повернулся к скамейке, помахал рукой и сказал с улыбкой:

– До свидания, пепельницы! – но ему не ответили, девы превратились в ожидание старших, которые уже обходили клумбу справа. И Витя с провожатой обходили клумбу тоже справа – так что они разминутся.