– А ты послушай, – говорит тетя Сара, – тебе сказываю. Семейка у Быстрова грибная. Рота – сам-десятый. Как сядут за стол, в десять ложек заиграют – музыка, хочь пляши, из-под горы слыхать… И не верится, что у самой столько же было. – Она вздохнула. – Тоже живут, один работает – день и ночь черешки для лопат строгает. Да Бог на помощь. Молодец Иван, шибко спокойный, а детишки бойки и за словом в соседи не пойдут – в матушку… Любка-то, она и в девках шибко бойка была: с козырей ходила… Обескозырела, их ведь восемь. Но уж и бойки.

Тетя Сара оживилась:

– Иду как-то на неделе, в магазею ходила: вода, внизу лед, обхожу – не упасть бы. А Костюшка, нонче в школу который пойдет, как вырвется в улицу, что твой стригун! Да по лужам босой, мокрехонек, так и лупит пятками… Зимой-то все дома сидел.

«Костюшка! – кричу. Остановился, таращится, как бычок мартовский. – Костюшка, – говорю, – ты что, одурел, что ли, лешак, холодно, захвораешь!»

«Ни», – хрипит, а сам смеется.

«Да ведь лед, леший, снег, вода студеная!»

Молчал, молчал, да и выговорил:

«А мои пешаки не промокают…»

Сказал – зубами стучит! – и нет Костюшки, только брызги из-под пяток. Бойки. Пешаки.

Я слушал, не перебивал, нашу добрую вечную рассказчицу.

– Ба, а звонок-то прокалякала, – спохватилась тетя Сара. Через минуту она осталась в учительской одна – веселая и грустная, блюститель порядка, стражница часовых стрелок.