Евгений полулежал на диване, подогнув под себя ноги. А руки его шелестели страницами томика со стихами… Он то улыбался, то сдвигал брови, прикусив верхнюю губу. Кроме него, в комнате никого не было.

Где-то на крыше ветер гремел листом железа, да иногда по стеклу окна постукивали тяжелые листья клена, срываемые осенним ветром…

Окна поголубели, затем стали серыми; и, хотя зрение девятнадцатилетнего Евгения было прекрасное, все же он с неохотой отложил книгу. Хрустнул пальцами и со свойственной юности упругостью скакнул с дивана. Ноги, как чужие, стукнулись в пол. Не удержав равновесия, он резко откачнулся и сел – пружины в диване визгнули. Ноги кололо тысячами иголок.

«Ого, отсидел», – подумал Евгений и склонился размять их, но почему-то раздумал и, улыбаясь, вновь поднялся на ноги.

– Попробую пройти так… идея.

Хотел шагнуть – ноги не слушались. Морщась от неприятного ощущения, он руками переставил одну ногу, затем другую… По телу прошли мурашки, а перед глазами рассыпались бенгальские огни. И почему-то он вспомнил маленького Сережку и то, как он в первый раз – когда ему был год – шагнул своими толстыми ножками. И представив себя в роли братика, Евгений с усилием сделал шаг.

«Но ведь разница, – подумал он. – Сережка делал первые шаги, а я уже восемнадцать лет хожу». И только тогда Евгений вспомнил умершего дедушку:

«Он был стар и ходил с палкой, а я от него ее прятал, и дедушка, еле переставляя ноги, искал свою опору. – И спина Евгения похолодела. – Неужели ему было так же трудно?» И перед глазами закачались ноги деда, свесившиеся с кровати: отекшие, с желто-голубым стеклянным отливом. Вот он говорит: «Внучек, подай-ка мне валенки», – но он, внучек, словно не слышит и продолжает охоту за ожившей мухой. Тогда дед встает, держась за поясницу, делает шаг, мягко шлепнув подошвой, замирает и затем рукой помогает переставить вторую ногу. Эта картина так ярко представилась, что Евгений вздрогнул. В ту же секунду он как будто услышал голос, такой же глухой, как у деда: «Ты тоже будешь таким и будешь переставлять ноги руками». Евгений невольно подался вперед, однако ноги, словно чужие, оставались на месте… И вдруг он чудесно увидел себя стариком и почему-то таким же, как его дед. Но молодость противилась: «Нет… Я – старик… Нет… лучше не жить». А кто-то посторонний перечил: «Будешь, будешь таким! Старость, она не забывает никого!» Евгений ощутил, как на лбу выступили капельки холодного пота. Ноги непослушно еле передвинулись, казались они толстыми и водянистыми. Воображения овладели Евгением, и то ли страх перед старостью нахлынул на него, то ли иное что-то, но он дрожал всем телом.

– Нет!.. Старик! А дальше… что?! – Евгений рванулся вперед – и упал, стукнувшись в пол ладонями. Опомнившись, он сел. Лицо выражало полное недоумение, которое быстро улетучивалось, унося с собой минуту пережитой старости…

А ветер по-прежнему гремел на крыше железом, да в темное окно стучались листья клена…