– Да, с тех пор и я считаю себя убивцем. Убийство было необыкновенное, и, возможно, мои переживания не таковы, какие они у человекоубийц, однако бывают тяжелые минуты, когда я сознаю себя преступником. – Рассказчик на минуту замолчал, задумался. – Сейчас, – продолжал он, – мы говорили о вселенной, о живом, о неживом; и о человеке, как о разумной твари, создавшей для себя институты норм, правил и законов. А знаете, когда я вспоминаю свое преступление, я переживаю что-то отвратительно мерзкое. Весь мир мне представляется уродливым – и виновен в этом человек, homo sapiens. Мне и теперь кажется, что человек властвует морями и сушей не потому, что он разумен, но лишь в силу своей беспощадности. Трудно это понять, но если вдуматься, то можно и согласиться…

Мне не верилось, что мой собеседник – убийца. Я высказал недоверие – он не удивился.

– Понятно, со словом «убийца» нам представляется с угловатыми челюстями физиономия, пьяная от крови, но это лишь крайность. Оглянитесь: нас окружают красивые, стройные, любящие и любимые – все они любят говорить об идеалах в то время, когда совершают гнусные преступления. Вникните в сущность безнравственного бытия, и убийца, который убил старуху из-за двух десятирублевок, покажется лишь мерзким дебилом. Вдумайтесь, сегодня мы живем в государстве убийц – и это не преувеличение. От президента до проститутки – все убийцы… У меня иная крайность.

Жил я тогда в Поволжье – в местечке Г. После тяжелой болезни грелся на солнце, купался в грязной Волге, изредка ходил с ружьем в лес или на озеро с удочкой – словом, вел щадящий образ жизни. Я еще не окреп и был раздражителен. Особенно меня изводила цепная собака соседей. Стоило мне выйти на крыльцо, идти к калитке или беседке, обвитой плющом, – пес надрывался до хрипоты, рвался, грозя оборвать цепь. До еще большего бешенства доходил пес, когда я выходил с двустволкой в руках.

Остальных обитателей нашего дома собака как будто не замечала, а при виде некоторых даже виляла лохматым хвостом. Я пытался с ней заигрывать: бросал хлеб, кости, даже колбасу, но она лишь с особым остервенением взвивалась на задние лапы и хрипела.

То ли от старости, то ли от болезни пес занемог, и я торжествовал, видя его беспомощно лежащим. Но и тогда пес при виде меня силился подняться, скалил зубы, но только собачий стон доносился до меня – я улыбался.

Однажды после полудня в комнату ко мне вошла соседка. Я отдыхал. Она извинилась и с дрожью в голосе просила пристрелить Джека – так звали собаку.

– Я не могу смотреть на его мученья, ветеринар сказал: скоро сдохнет, – как бы оправдываясь, говорила женщина. – А у меня у самой скоро сердце разорвется…

Я без колебаний снял ружье, всадил два патрона с крупной дробью в стволы и с чувством победителя вошел в калитку чужого двора. Первое, что я увидел – Джек.

Был он не на цепи. Беспомощно лежал, глядя на меня мутными глазами. Вдруг Джек вздрогнул, его глаза налились последней злобой. Я подошел ближе. Джек, качаясь, поднялся на передние лапы. Нижняя его челюсть дрожала, а нюх скручивался, обнажая клыки. Я вскинул ружье, пес подался вперед, но лапы его подвернулись, и в глазах обозначились страданье, отвращенье и презренье – такого я никогда не переживал по отношению к себе. Потом он заскулил и заплакал, а сквозь слезы мольба… Мольбу сменило отчаянье, отчаянье – ненависть, казалось, ко всему роду человеческому.

Я не мог стрелять, руки опускались. И только опять же людская гордыня – чувство превосходства, силы и власти заставило ружье разрядиться дублем. Минуту я стоял, не соображая ничего, затем повернулся и ушел с сознанием убийцы.

Прошло много лет – я ничего не забыл. Но теперь часто задумываюсь об эвтаназии – как чувствуют себя врачи-убийцы? Или же убийство сегодня прописано в статью дохода?