– Грубиян! Хам! – визгнула женщина. – Хоть бы извинился, толкнул – и привет!.. Или уж чокнулся…

Она выкрикнула еще что-то, но я не слушал. Ноги разъезжались на обледенелой дороге, по которой только что проехал троллейбус. Даже иней, сбитый дугами с проводов, не долетел до земли, в жизни ничего не изменилось. Лишь на дороге остался голубь: одно крыло его как будто вмерзло, другое – билось, наверно пытаясь взлететь, а клюв беспомощно долбил наледь.

Первое, что подумалось: «Наверно, под ним кровь». Уже на ходу я снял перчатки и теперь, нагнувшись, осторожно поднял птицу. Но крови не было. Глаза уже затягивало пленкой, но тело продолжало жить: судорожно вздрагивало, то вдруг начинало трепетать.

Я стоял среди дороги растерянно и в какую-то долю минуты ощутил в своих руках не голубя, а большое теплое сердце, и оно угасало – билось все тише и тише… Звучно тормознула машина.

– Эй ты, что рот разинул?! – крикнул шофер и крепко выругался. – Или дохлого голубя не видел?!

Кровь ударила в виски, хотелось огрызнуться еще крепче, но что я мог ему сказать – ведь он отвечал бы за мою жизнь.

Я медленно пошел к тротуару. Шел и чувствовал, как угасает в руках еще вздрагивающий голубь. Но вот и вздрагивать перестал: крылья беспомощно сорвались с моих ладоней, и я нелепо произнес:

– Все…

Ворчливо посторонился мужчина, кто-то толкнул, сказав: «Простите». Резко дунул холодный ветер, вспенивая голубиный пушок.

– Что ли, замерз? – услышал я и поднял голову. Маленькая, сухонькая старушка с большой базарной сумкой стояла передо мной. – Холодно, – сочувственно добавила она. – Вот и зазяб.

– Нет, машиной убило, – говорю.

– Ослепли, ироды, ничего не щадят, – старуха беспомощно вздохнула. – Ведь голубок…

А за спиной кто-то громко сказал:

– Тунеядец.