До города и всего-то – рукой подать. Час ходьбы. Но дорога слякотная – моросит осенний грибной дождь. Однако тепло.

Иван Иванович, счетовод леспромхоза, возвращался из города. Его личные дела устроились хорошо, и теперь настроение было соответственное. Он бойко топал по проселку, покуривал и посвистывал и даже пытался запеть. Ему даже хотелось кого-нибудь встретить, чтобы показать свое хорошее настроение. И желание это сбылось. Издалека он узнал рабочего из леспромхоза Николая Ерохина. Пожалуй, в другом настроении Иван Иванович свернул бы за обочину, чтобы не встречаться, но теперь и Ерохину был рад. Ерохин шел неторопливо, неся в руке мешок, из которого на долгой шее торчала голова гуся.

«Шельма, – подумал Иван Иванович, – упер у бабы гуся и отправился в город пропивать». И что за мужик! Работает как вол. Когда трезвый, шугает своих и даже чужих детей, но кроток с женой, а как выпьет – бьет и гоняет ее, но ласково возится с детьми. Если отец идет хмельной – дети радостно бегут к нему навстречу… Не зря и прозвали его Баламутом – в любую драку влезет.

– Здоровы были, Николай! – улыбаясь, уже издалека приветствовал счетовод.

– Здравствуй, Иван Иванович. В городе с утречка побывал? И уже какое-то дельце смазал: вон ведь как улыбка берет, поди, дождя не замечаешь. – Все это говорил Ерохин на ходу, а когда оба остановились, попросил: – Угости, Иван Иванович, пшеничной – забыл курево дома…

– Значит, в город… у бабы, что ли, гуся заудил? На рынке-то ни души…

– Мне-ка не на рынок, к фельдшеру несу.

– К фельдшеру?

– Да лечить. Не жрет ничего, квелый, на языке шишка.

– И ты из-за этого топаешь?

– Ну.

– Все равно ведь бьешь гусей! Оттяпай башку – вот и вылечил.

– Квелый же он…

– Ну так что?

– Да как ты, Иван Иванович, не поймешь. Человек занеможет или окочурится, так ведь он знает про себя и помочь себе может, а гуся – беспомощная и беззащитная тварь.

– Все равно бьешь к столу.

– Нынче и забил… А этого жаль – язык у него во весь клюв.

– Не темни, Николай, пропить ты его хочешь.

– Ты как семь раз не русский: я же говорю – шишка… Пойду, неколи калякать…

Но у Ивана Ивановича было хорошее настроение, и ему хотелось сделать что-нибудь доброе.

– А ты что хвост распушил, – добродушно укорил счетовод. – Я ведь и в ветеринарном деле малость петрю… И посмотрю, что у него там за шишка.

– Петришь, значит? – недоверчиво переспросил Ерохин. – Глянь, авось и узришь, что у него за оказия.

Отошли с дороги и оба присели над гусем. Ерохин раскрыл клюв птицы, а Иван Иванович, вооружившись очками, сунул пальцы в горло гусю. Бедняга крутил шеей, беспомощно хрипел, но что он мог сделать в сильных руках людей и в мешке. Ерохин морщился, сам раскрывал рот, таращил глаза, словно не гусю, а ему в горло запустил счетовод свои пальцы.

– Вот и шишка твоя – вот она! – усмехнулся счетовод. Из клюва гуся текла сукровица. – Вот, смотри! – Он держал в пальцах занозу, целая щепка. – Неси домой, все пройдет…

– Надо же, заноза и кровь… Прижечь бы чем, а то ведь снова занеможет…

– Не выдумывай, айда домой. – Иван Иванович вытер о мокрую траву руки, снял и спрятал очки. – Что думаешь? Айда…

– Нет, Иван Иванович, я-таки сбегаю в город, пусть фельдшер посмотрит. Может, промыть или прижечь…

– Дурачишь ты меня, Николай, со своим гусем! Выпить захотел – так и говори.

– Нет, Иван Иванович, гусю жаль. Тварь беспомощная – не пожалится. Пойду…

– Ну и хрен с тобой – иди! – рассердился наконец Иван Иванович.

И они разошлись: один в город, другой – в леспромхоз.

Моросил дождь.