Родился Мишка в большом поселке строителей ГЭС, но от года до четырех лет рос у бабушки в деревне. Дом у нее был старый, осевший, теплый и уютный, а в огороде ежегодно плодоносила старая развесистая яблоня-китайка.

Последующие годы Мишка не бывал в деревне, и теперь все, кроме китайки и бабушки, вспоминалось туманно и мечтательно, как сказка, прерванная на самом интересном.

С мамой все было иначе: и жили в барачной комнате, и огорода не было, зато весной появился садовый участок…

* * *

Солнце уже клонилось к вершинкам перелеска, воздух, казалось, ощутимо свежел, однако на всем лежала дневная усталость. Дорожная пыль дышала жаром, хотя и не было удушливости и томления, как в полдень.

Мишка сошел с дороги, перескочил канаву, по которой часть болота ушла в реку, и, отстукивая босыми пятками дробь, побежал по тропе рядом с решетчатым забором из горбыля. Ворота в общественные сады были рядом, когда он отодвинул «свою» доску и юркнул внутрь.

– Опять ты по заборам! – резким окриком встретила мать – женщина лет тридцати пяти, с колкими глазами, с заостренным носом, да и вся Анна Петровна выглядела заостренной.

– И не по заборам… у меня туточки калитка.

– Я тебе вот – калитка!

Но Мишка знал, что на этом и кончится, что мама добрая, правда, иногда и поругает. Он перескочил через грядку и пристроился рядом с матерью продергивать морковь.

На соседних участках огородников не было, и Анна Петровна была рада, что прибежал сын, хотя ему и всего-то лет, но с ним можно поговорить как с большим. Заметив улыбку на губах матери, Мишка так и расплылся, выставляя напоказ редкие зубы…

– Устала я, сынок. Иди-ка принеси водички да захвати в беседке сумку – перекусим…

Она присела на специальную досточку, наблюдая за сыном. И невольно вспомнился его отец, которого Мишка и не знал.

«Как ведь похожи, вылитый, и походка та же. Господи…» – подумала Анна, поправляя полосы под платок, и обида хлынула на человека, который и живет на одной улице, а знать не знает и не желает знать.

Пришел сын, и уже скоро они взялись за перекус. С минуту молчали…

– Вот вырастут яблони – яблоки будем есть, да, Мишенька?

– А вишню?

– И вишню. Вот подкопим деньжат, осенью купим вишенок и по всем краям посадим. Ох, и хорошо будет…

– Мама, а китайку? Ты говорила… как у бабушки.

– И китайку, Миша, и китайку!

Мать оторвалась от еды, Мишка же мог говорить и есть одновременно.

– А около беседки посадим белой сирени – как она цветет!

– Вот еще – сирени… Лучше китайку, – недовольно заметил сын, отправляя в рот последний ломоть колбасы. А мать не слышала, мать продолжала:

– А перед входом в беседку посадим белые астры – много-много… Пять яблонек у нас уже есть, еще посадим штук пять. Вишню посадим, сирень, ах, как все зацветет! Миша, а как цветут астры – во какие цветы! – и мать развела руки. – Как шапка! Все вокруг зацветет, – и она обвела руками по участку, где по-сиротски торчало пять яблоневых саженцев да зеленело несколько грядок.

Мишка матери в глаза посмотрел, в такие минуты она часто бывала странной, но он ей верил и сам не мог оторваться от мечты. И теперь ему показалось, что все уже цветет вокруг и дальше. В цветущую бесконечность уносились воображения, но это пока он глядел в глаза матери.

– А какой здесь буде воздух, Миша…

Она погладила Мишкины льняного цвета волосы. И он поддался ласке – пододвинулся ближе, приник…

Солнце ушло за лес. Протяжно загудели комары. Сыростью тянуло с дальнего болота – прохлада.

– Все цветет, ты не представляешь даже, как это хорошо…

Он представлял, но с трудом. Зато в его воображении вырастала реальная китайка с множеством маленьких яблок, из которых бабушка варила варенье.

– Хорошо, – Мишка вздохнул, – как в деревне…