Из этого города ничего не вывозили – и только ввозили. Ввозили потому, что люди должны жить, не вывозили же потому, что жители этого города ничего не производили, хотя все работали и были трудолюбивыми. При Петре I, говорят, производили здесь баржи, теперь же изредка клепали лодки, но только для себя.

Свежевыкрашенная двуколка под телом Карякина мягко проседала.

Кучер, рано состарившейся мужик, уронив вожжи на колени, казалось, улыбался.

Выхоленный, но не породистый жеребец, поматывая головой, цокал подковами по отшлифованным булыжникам мостовой. Можно было подумать, что все трое дремлют, так они выглядели в лучах солнечного мая: Карякин, Савелич и Орлик.

Карякин с некоторых пор полюбил себя всего – полностью. Под шляпой голова полысела там, где нужно, лицо не жирное и не сухое, именно такое ему нравилось. И сила есть, и смекалкой Бог не обидел. Откинувшись на сиденье, он самодовольно улыбался.

Савелич рассеянно следил за копытами Орлика, думая о том, что «нынче упряжь новая, бричка выкрашена и пролачена; Петр Федорович на месте – все в порядке… Побольше бы таких благодетелей. Э-эх, зимой и дровишек два разочка выписал, и Марийку в рассыльные определил. Авось и огородик вспашем на Красотке, она хоть и хромая, а ничего. Петр Федоровичу вспашу, а там и себе, как летось… Золотой человек!» – И Савелич чувствовал себя самым счастливым.

Орлик поматывал головой и переваливал языком густую отрыжку, сладкую, пахнувшую неподопревшим сеном и отборным овсом. Когда навстречу попадались рабочие лошади, горбатые, с обвислыми круглыми боками, он гордо вскидывал голову, косил чистым глазом, всем видом говоря: «Вот я каков, не ровня вам – клячи!»

Подковы не хлябали; удила не рвали губ, спину не обжигал плетеный кнут. «Хорошо, – думал Орлик, – правда, эти двое не понимают моего языка, но они как братья. Таких приятно и возить».

Из требушины отрыгнулась овсяная гуща, и от нахлынувшего наслаждения Орлик чаще закивал головой.

Дорога пошла под уклон: двуколка веселее заплясала по мостовой, заставив всех троих оторваться от размышлений. Карякин уперся ногами в передок, прижав портфелем живот; Савелич, собрав вожжи, молодцевато откинулся назад; Орлик, радуясь случаю, ускорил бег. Съезд вел к реке, мост через которую нынешней полноводной весной разрушило и разнесло. «Мостдоротдел», который и возглавлял Карякин, прикладывал все силы на постройку нового. По Волге уже шли пароходы, а на пристань нельзя было проехать – срочно мост. И все-таки Петр Федорович радовался этому случаю, хотя, где следовало, он вздыхал, сожалея о разрушенном мосте и проклиная большую воду и толстые льдины. «Мы построим новый!» – в душе восклицал Карякин. Он любил строить – в этом таился размах.

– Савелич…

Кучер, улыбаясь, оглянулся.

– Савелич, ну как жизнь-то?

– Спасибо, Петр Федорович, спасибо, – Савелич улыбался.

– Если что надо, ты прямо говори – все сделаем. – Карякину и впрямь казалось, что он сможет все.

Орлик, слыша разговор, повел ушами и, выгнув холку, побежал резвее: двое в двуколке качнулись, и разговор прервался.

На реке бригада плотников строила мост: звенели пилы, стучали топоры, в пар пять рук вскидывали «бабу» и ухали по свае, всякий раз издавая: «О-о-оп, у-ух!».

Орлик, притормаживаемый Савеличем, подкатил к берегу. Карякин сошел с двуколки и, подняв свободную руку, с распевом крикнул:

– Трудимся, молодчики!

Молодчики заулыбались; те, кои постарше, приветливо приподняли шапки… Навстречу спешил бригадир.

– Продолжайте, продолжайте, к спеху! – И подбоченился, и заулыбался.

С тех пор, как была им наложена первая виза, он чувствовал живое превосходство над подчиненными – как покровитель, в то же время, однако, считал себя своим – мужиком. И теперь, наблюдая, как старательно трудятся плотники, самому хотелось постучать топориком.

Вместе с бригадиром Карякин долго лазил по объекту: похлопывал по смолистым бревнам, проверил, хорош ли «ерш» на скобах, покрутил гайку на шпильке – перепачкал руки и брюки, и наконец, наступив не на ту доску, на которую следовало бы, обрызгал себя и бригадира. Он что-то хотел сказать, когда из-за спины вдруг услышал такое, что и оглянуться не смог.

– Не… делать, – все еще звенело в ушах, – вот и лазает. И какого… надо?!

Карякин побагровел от обиды и гнева, но сделал вид, что не слышал. Быстро сошел на берег. А бригадир, оглянувшись, погрозил кому-то кулаком.

А в ответ свайщики пропели:

– Савелич, ну, что ты там возишься?! Поехали!

Двуколка просела. Кучер больно ткнул Орлика кнутом в бок и, вскочив на передок, резко дернул вожжи. Орлик вздрогнул и рванулся в гору, но уже через полминуты вожжи приказали умерить пыл – Карякин велел «потише».

«Вот и делай людям хорошо, – размышлял Петр Федорович, – и как язык поворачивается… Мужичье… впрочем, я не обижаюсь, но – по-жа-леют…»

– Для таких золотой человек не угодит, – ворчал себе под нос Савелич.

«Вот и опять братья… подумаешь – в бок ткнул», – размышлял лошадиный мозг.

Рессоры так мило покачивали, что Карякин скоро впал в состояние покоя. Он вспомнил дом, жену, вспомнил, что скоро обед, он даже уловил запах тела жены и щей, мясных, со сметаной.

Савелич уже не ворчал, а силился вспомнить, что вчера было на обед – щи или борщ, и что из этого будет сегодня?

А Орлик думал: «Братья, братья… Сейчас овса в торбе дадут…»

Поскрипывая, двуколка въехала в гору – подальше от объекта.