Каждое утро Павел Иванович Пальчиков, прежде чем приступить к своим обязанностям, подолгу простаивал у большого окна. То ли он любовался утренней улицей, то ли просто наблюдал за людьми, снующими мимо окна. Служащие в это время спешили в конторы, хозяйки тащили с базара припасы, а деревенские бабы, громыхая пустыми бидонами, тянулись к хлебному магазину.

И хотя неопрятный вид улицы и лица прохожих – все-все давно уже примелькалось и было знакомо до мельчайшей подробности, все ж какая-то сила тащила, притягивала его к окну – и он созерцал. Казалось, убери окно, затми его – и жизнь в парикмахерской станет скучной, потянет на пенсию…

Фигурой, затянутой в застиранный пожелтевший халат, он походил на ваньку-встаньку со свинцовым задом, которого свалить невозможно. Редкие рыжеватые волосы всегда были гладко причесаны. Из-под безбровых выступов глядели круглые окуневые глаза. Сизый мясистый нос, губы обидевшегося ребенка, тяжелые мешковатые щеки – все, соответствуя одно другому, создавало добродушное впечатление.

Павел Иванович так любил стоять у окна, что даже никому не говорил об этом, боясь, что кто-то сможет похитить у него созерцательное наслаждение. Приятно щекотало под ложечкой.

В солнечное утро Павел Иванович щурился, самодовольно прикрывал глаза. Когда же небо было темное, когда по стеклам стекали мутные струйки дождя, – он грустил: нехотя ловил и придавливал к стеклу надоедливо жужжащих мух. Начинал ворчать на то, что работает своим собственным инструментом, или поругивал клиентов, которые не понимают, что одеколон – это не роскошь, а гигиена. Иногда он задумывался при этом, с болью осознавая, что всю жизнь ему чего-то не хватало, не хватает и теперь. «Скучно», – и он вздыхал. Скучно брить засаленные рожи, скучно приглаживать грязные волосы, скучно, прикрывшись маской безразличия, тихо говорить: «С вас полтинник. 30 в кассу, 20 мне, тебе-то ведь все равно». Скучно…

В этот день с утра небо хмурилось, но когда Павел Иванович, натянув халат, подошел к окну, – солнце сияло тысячами красок. И на лице мастера отразилось внутреннее счастье.

Курил Павел Иванович – много: за едой, за работой; и сейчас с превеликим удовольствием он выпускал голубоватые затяжки дыма. Из-за перегородки выглянула веснушчатая лупоглазая девчонка лет пятнадцати. Помощница, так называл ее Павел Иванович, состроила рожицу в спину мастера и тотчас исчезла.

«Как хорошо», – подумал Пальчиков; закрыл глаза, но в это время в приоткрытую дверь просунулась косматая голова подростка.

– Дядь, подстричься можно? – растягивая слова, спросил мальчишка. Мастер по голосу определял клиентов: он лениво отмахнулся рукой, и лицо его перекосилось… Спустя несколько минут в дверях появился мужчина лет сорока – служащий. Он кашлянул… Павел Иванович быстро повернулся лицом и расплылся в приветливой улыбке, между тем про себя думая: «Черт тебя принес».

– Пожалуйте, пожалуйте…

Ловко обмахнув салфеткой кресло, он закурил, крикнул: «Шура, прибор!», – пошлепал бритвой по висячему ремню, суетливо обежал кресло и еще раз спросил:

– Что прикажете?

– Побрить.

– Сейчас побреем… Ну как же – надо, надо. – Несколько раз намылив лицо клиента, прищурив глаз, с застывшей в углу рта папироской, осторожно он водил бритвой по короткому настольному ремню.

– А лето! Лето нынче просто чудесное.

– Да, лето хорошее, – поддакнул клиент, – скоро и сезон для охоты откроется.

– Вы охотитесь? – оживился Павел Иванович. – Сразу видно – порядочный человек! Ко мне все порядочные ходят… Помилуйте, не идти же к тем «шарманщикам», – так он называл мастеров центральной парикмахерской. – Обухом бреют… Я ведь уже двадцать лет… стажа… имею…

Павел Иванович еще раз осторожно провел по настольному ремню лезвием бритвы и попробовал «жало» на волос.

– Я ведь, браток, самого Медведева каждый день на дому брею. – И он многозначительно поднял бритву над собственным ухом. Глаза его сделались еще круглее, в них появилась заслуженная гордость. – А какой он человек! Аа-я-яй… Поистине – начальство! Мы с ним все за ручку. Он меня: «Павел Иванович», я его – «Илларион Евсеевич». Прелесть! – Павел Иванович чмокнул губами и, сделав артистически движение рукой, приложил бритву к намыленному виску – затрещали волосы…

– А вы, значит, охотитесь? – Мастер оторвался от бритья. Клиент кивнул головой. – А собака у вас имеется?

Потрескивали волосы…

– У меня тоже… собака. – И не добрив еще до подбородка, Павел Иванович загадочно развел руки: в одной руке бритва, в другой – папироса.

– Вы не представляете, какая это собака! Чистых кровей! Мне за нее полторы сотни давали. Собака… нет такой!

Если бы знал клиент, какая у Пальчикова собака, то рассмеялся бы. Собака была самой дрянной комнатной породы и легко уснула бы под шляпой…

Когда мастер во второй раз намыливал клиента, в глазах его была такая тоска, что Павел Иванович встревожился:

– Не беспокоит ли?..

И вновь он правил бритву.

– А вы любите рыбалку? – поворачиваясь, спросил парикмахер. Клиент покачал головой и тревожно взглянул на часы.

– Рыбачить – это чудесно!.. – воскликнул Павел Иванович и рассказал, как в прошлое воскресенье они ходили с ночевкой, как варили уху, какая она была вкусная, – все с подробностями. – Я ведь уже… двадцать лет… име…ю ста…жа. Вот и хорошо.

Клиент попытался встать.

– Минуточку, минуточку… Компресс! – Рыжая Шура принесла мокрое горячее полотенце.

– Вот… так…

Веки клиента хлопали.

– Что, горячо?.. Ничего… Хорошо… Минуточку… Освежим…

И Павел Иванович обдал клиента струей дешевого одеколона.

– Ну вот, в порядке… готово. Прошу-с. – Клиент, не говоря ни слова, встал и, припадая на ноги и поглядывая на часы, направился к выходу.

– Шура, шестьдесят получи! – молодцевато напомнил мастер.

Солнечные лучи тянулись под ноги. «Час отработал», – подумал Павел Иванович, и уже изменившимся, сиповатым голосом пригласил:

– Следующий…