За десятилетие работы на строительстве ГорьковГЭСстроя (так именовалось строительство ГЭС) на правом берегу Волги, напротив Городца (Радилова, или Малого Китежа) я наслушался из уст местных жителей, чаще подростков, много давних былиц и пересказов о сокровенном граде Китеже и озере Светлояре в лесах за рекой Керженец. Не знал и до сих пор не знаю, когда появилось наименование Светлояр и как понимать это слово, то ли Светлое Ярое озеро, то ли озеро на яру. В словарях слово не значится: или умышленно не вносили, или не значилось такого имени собственного, хотя в памяти народной Светлояр жил и живет доныне.

Былицы короткие и таинственные, с дополнениями рассказчиков они продолжают свою вековую жизнь. Не прочитав тогда ни одной страницы о граде Китеже, я знал, что в лесах, возле селения Владимировка, и таится озеро Светлояр на том самом месте, где до нашествия монголов был возведен и красовался Большой град Китеж. Святой город не дался в руки басурманам – он ушел, на его месте образовалось озеро. Но человек чистой совести и крепкой веры православной может и теперь слушать колокольный звон и видеть сияние золотых куполов храмов в глубине чистейшего озера. Рассказывали о тайной лесной дороге от Городца до Светлояра; о трагедиях с заблудившимися, которые, не зная тайной тропы-дороги, шли наугад. Более того, утверждали, что был когда-то подземный ход и начинался он от крутого откоса берега Волги, и даже смельчаки проникали в это начальное подземелье, видели оружие, останки человеческие, но вынести что-либо не решались, и воздуха мало – дышать нечем. Гибли и смельчаки в подземелье, поэтому в давние века повелели власти замуровать лаз с берега Волги. Обложили то место неприступным камнем, с тех пор в недра никто не проникал… Но живут сказки-сказания.

Не раз все это и другое, не менее таинственное, а порой и нелепое, довелось мне выслушать. Так что Светлояр, Большой и Малый Китежи навсегда укоренились в сердце моем. И влекла, манила живая тайна былых времен. Но пойти, побывать – увидеть, возможно, и познать, – никакой возможности не было. С тринадцати лет тяжелая работа вровень с мужиками – и это без жилого отдыха, без крыши над головой, на голодный желудок – и в году двенадцать дней отпуска: до искалечения электросварщик, затем слесарь-сборщик – и на руках мозоли, и на плечах. Так и строили светлое будущее. И ведь долго ждать не пришлось. Уже в 1957 году, на двадцать третьем году жизни, меня арестовали за выступления на рабочих собраниях; и на товарищеском суде за отказ заниматься производственной зарядкой в адских условиях слесарно-кузнечного цеха – и это в компании с фронтовиками Солдаткиным П. Е. и Молодовым В. И отправили в мордовские лагеря по 58-й статье на четыре года светлое будущее постигать. А ведь именно там и началось мое восхождение к Богу, к вере. Я часто задумывался о невидимом граде Китеже с его живыми церквами в глубине вод. Делился своими думами на лагерных нарах; случилось, и в пересылочной тюрьме при неожиданной встрече с Ю. Ивановым – замечательным художником из Северной столицы – более года не встречался с ним, а тут и встретились: он шел из крытой тюрьмы, из Владимира, в летних полуботинках, в тонких худых носках – и это в трескучий мороз. И я отдал ему хранимый свой запас – теплые шерстяные носки, связанные матерью моей… Но как же я был поражен, когда после трагической кончины художника, сорок лет спустя, главный редактор Л. Бородин на четвертую страницу обложки журнала «Москва» поставил снимок подаренной ему Ю. Ивановым работы «Озеро Светлояр» со стариком в русской рубахе, с седой бородой – и я узнал себя в этом старике! Значит, и он меня помнил…

Память о Светлояре жила во мне, обрастала личной фантазией и желанием побывать, встретиться. Поэтому в первое же лето по освобождении с тощим лагерным рюкзаком за плечами отправился я из Заволжья-Городца в пеший маршрут к невиданному граду Китежу.

Шел долго, ночевал чаще в летних банях, реже – в стогах сена. Шел от Городца до Семенова, от Семенова до Шалдежек, от Шалдежек до Светлояра. Возвращаясь, пробирался до Хохломы, от Хохломы до Городца на попутной машине.

Ночлегом никто и нигде не жаловал: или вид мой людей смущал, или же сказалось то, что округа старообрядческая. И только в Ивановке, малой деревеньке, добрая старушка накормила меня молоком с колобашкой. Позднее я написал об этом рассказец «Мать Ивана».

Первый мой ночлег был километрах в двадцати пяти от Городца. Деревня ухоженная, домов-развалюх не было. Солнце уже легло на закат. На лавочках под окнами ряда домов сидели старые и пожилые женщины. Уже к первым сидящим, поприветствовав, я и обратился с вопросом:

– Подскажите, у кого можно бы переночевать?

Матушки переглянулись – и молчали. Наконец которая помоложе, лет пятидесяти, с усмешкой ответила:

– Чай постоялых дворов нету. А на нет и суда нет.

– Понятно, – говорю, – повторять не надо.

Попытал и других – указали на крайнюю избу на отшибе. Оказалась тяжелобольная женщина с детьми.

– Переночевать-то можно… только ведь больная… – еле слышно ответила из постели…

Уже смеркалось, когда я вышел под небо. Мне был дан совет: идти в соседнюю деревушку – в трех километрах от дороги. Только там, оказывалось, можно найти ночлег. Я уже спустился под горку по проселку за ручей, по берегу которого выстроились летние бани. И решение было принято мгновенно: если есть открытая баня – в ней и ночевать. И оказалось такое решение на все мое путешествие. Ночлег был достойным. При желании можно было и ополоснуться. Рано утром я вышел на дорогу к Семенову.

И в Семенове выдалась памятная встреча, заведомо намечаемая: с матерью поэта Бориса Корнилова. Благообразная рассудительная старушка из местной учительской интеллигенции, она с любовью рассказывала о муже (учителе) и о сыне, погибших в конце тридцатых годов. Со всех сторон вдова, она была восторженно счастлива, что стихи сына вновь издают. (В 1960 году вышла в Ленинграде книга «Стихотворения и поэмы».) Бережно хранила мать рукописи стихов, написанных сыном, когда он бывал в гостях, и просила способствовать их опубликованию. Рассказывала о недавнем приезде в Семеново Оли (жены Бориса, Ольги Берггольц), которая пережила утрату мужа и военную блокаду, но в конце концов стала алкоголичкой… Выглядела Таисия Михайловна спокойной, но когда я поднялся, чтобы идти, она все-таки пролила горькие слезы о безвременно ушедших муже и сыне.

* * *

Я знал: где-то в этих краях сиротский детдом, здесь где-то мои двоюродные брат с сестрой, но никак не думал, что именно в Шалдежках, неподалеку от интерната – на проезжей дороге. Место «веселое» – рядом, лишь дорогу перейти, сельмаг, а в полсотне шагов общепитовская столовая – водку не вычерпать. Детдомовские и интернатские подросточки, а учебный год давно завершился, увивались вокруг питейных заведений – собирали пустые бутылки, а по возможности тянули все, что подвернется под руку.

Брата с сестрой в детдоме не оказалось: тетка увезла на каникулы в Лысково – наша фамильная вотчина. Спросил у подростков, как добраться до Светлояра, – указали на темный боровой лес за домами, объяснили, по какой дороге идти, куда не поворачивать. И пошел я, не помню – верст десять, что ли… Лес и лес, случались небольшие поля, но ни одного селения. Легко было представить, какая здесь была непроходимость – елка к елке, сосна к сосне. Здесь где-то и пролегала тайная тропа к сокровенному Китежу.

Топал да топал по ельничку, по неприметному проселку – большая дорого где-то в стороне осталась. К пяти пополудни вышел к селению Владимировка. Надо было подумать о ночлеге и отдыхе… Меня предупреждали, что селение это в основном старообрядческое, но тогда я плохо знал быт старообрядцев – все люди, все на одной земле. Прошел в улице мимо нескольких дворов, приметил: на крылечко вышла пожилая женщина – легко одетая, на голове платок с узлом на затылке. Понятно, не перекрестив лба, поздоровался и говорю:

– Не дадите ли воды напиться? – с надеждой на то, что слово за слово завяжется разговор, чтобы затем заикнуться о ночлеге. Спокойно и строго посмотрела на меня женщина и как будто усмехнулась:

– А ты иди-тко, иди, парень, откелева пришел, – и развернулась в избу.

Я было решил: ушла за водицей. Но женщина не шла, понятно – не дождешься… Вглубь селения я не пошел, развернулся на выход. От околицы левее вела торная, колесная дорога – и уже скоро в низине я увидел тихое большое озеро – это и был Светлояр.

Людей не видно. Ни души… Несколько продолговатая чаша с водой разлилась далеко направо. Вода не шелохнется – ни рябинки, ни всплеска. Ближайший берег свободен от деревьев и кустарника, лишь песок да трава с кустарником оконец. А по дальнему побережью деревья. Нет, не дремучий, но лес хвойный с лиственным – и над водой кустарник. И ни живой души ни на озере, ни вокруг озера.

Дорога скатывалась к озеру – и первое, что я увидел: на берегу, в нескольких шагах от воды две «живописных» кучи мусора – щепа, консервные банки, битая посуда, тряпье, жесть, куски шифера, кирпича и прочие отбросы жития гомо сапиенс. И вспомнил – говорили: чтобы осквернить озеро, сваливают в него по указанию властей мусор – но озеро чудесно поглощает такое осквернение… (Невольно вспомнилось Заволжье: в изумительной красоты и чистоты Палкинское озеро начали спускать городскую канализацию – за отсутствием очистных сооружений, так что всю поверхность озера покрыло фекалиями.)

Песчаный отлогий берег – видимо, место для купания, а может для водопоя. А далее несколько плоскодонок, отслуживших ботничков, два из них оказались с проломанным днищем, еще три протекали. Это я узнал позже. Прежде надо было решить, а где же ночевать. Ночи прохладные, а у меня все на плечах.

Поднялся от воды на береговой взгорок – рядом открылись хозяйственные тесовые постройки. Подумал: наверно, там люди, хотя бы сторож. Но ни людей, ни сторожа не оказалось. Это было примитивное кирпичное производство (или сарай). Тесовая конторка на замке. В одном сарае склад для готового кирпича, в другом строении, более просторном, без ворот и дверей, формировали сырец и обжигали его – в глубине территории громадная печь с непонятной системой обжига. В печи остывали готовые кирпичи. Я пролез в печь: никакого запаха, кирпич хорошо теплый. Примерился лечь: вполне, как на русской печи.

Еще раз обошел предприятие, огляделся – никого нет. Неподалеку небольшой карьер – понятно: глина. Неплохой вариант: вода под боком, излишки с грязью стекают в озеро. Не случайно в двадцати шагах и производство заварили…

Что-то перекусить в вещмешке у меня было, воды целое озеро. Оставив вещмешок в печи, я и отправился вновь к озеру. Солнце уже клонилось к земле, и надо было спешить при солнечном свете заглянуть на дно озера, а затем еще и побродить вокруг, и посидеть тихо на берегу, подумать. Возвращаясь к озеру, прихватил с собой досточку из прокладок между кирпичом поболе метра. Осмотрел ботнички, выбрал который меньше протекает, на дне и банка консервная – вычерпывать воду. Опрокинул посудину – слил воду, сволок с песка на воду, сам скакнул в судно – и закачался на воде. Надо было заплыть хотя бы шагов на сто, чтобы заглянуть в озеро – ведь говорили же, что можно увидеть подводный Китеж, хотя бы опустить в воду пятак – будет он поблескивать на солнце в воде, вот и веди счет, пока видно будет… Но уже через минуту плавания пришлось отчерпывать воду… Действительно, озеро было изумительной чистоты и покоя. И чем дальше от берега, тем непрогляднее становилась глубина – озеро представлялось провальным. Я всматривался, но, кроме зеленоватого мрака, ничего не видел. И промелькнула мысль: воистину недостоин я видеть… Достал из кармана пятак, положил на воду, как учили, – действительно ушел в глубину, поблескивая. Понятно, счета я не вел, слишком скоро мой пятак затерялся. Одно понятно – глубоко. Купаться в озере мне не советовали.

Спохватился, когда водой залило мне обувь и ноги, – и черпал, черпал консервной банкой, а вода не убавлялась. И я развернул посудину в сторону кирпичного сарая… В какой-то момент меня охватила тоска. Я уже не вычерпывал воду, но загребал и загребал досточкой с обоих бортов – ничего, дотянул до берега, хотя вода, казалось, стелилась наравне с бортами. Продернул посудину на песок, разулся, выжал носки, подставил свои скороходы под солнце, падающее на закат, сел на землю, и, к удивлению, тихо заплакала душа моя… Вот оно, это озеро, в недрах которого Большой Китеж, – а что значит это слово? Много веков живут предания об этом озере – и до сих пор бродят всевозможные легенды не только в Малом Китеже, в Городце, и по всей живой Руси, где верят и не верят, что придет время, возродится Святая Русь – и воспрянет со дна Светлояра Большой град Китеж в прежней любви и вере…

Я мысленно обходил озеро по берегам его, но не было здесь паломников – ни таборов, ни палаток; не было ни крестов, ни икон, души православной не было. С одной стороны поросший кустарником берег, вдали отливался низинный отлив к закату, а справа живой берег с кучами сваленного мусора. А там, за взгорком, наверно, старообрядческое селение Владимировка. За моей же спиной кирпичное производство… Понимаю, если в былые времена невидимый град Китеж грезился как непокорная и неодолимая Святая Русь, то сегодня и вся Россия – невидимый град Китеж. Россия, Русь сокрылась от коммунистического вандализма, безбожия, от погрома и кровавого пира нашественников западной орды. России нет, Россия уже полвека невидима и в забытьи. Осыпаются взорванные храмы, молчат разбитые колокола, отпугивавшие бесов, на крышах невзорванных храмов растут деревца. Россия разрушена и разграблена, расстрелянная двумя мировыми войнами на ее территории, растерзанная перед лицом мира, – Россия погрузилась в китежское неведение. И воистину прав был поэт, говоря:

Прежней России нет, но она жива, и на сегодняшний день Большой Китеж под покровом Светлояра не что иное, как символ сохранения Отечества – символ вековечного бытия России. Перетерпела монгольское двухвековое иго – значит, перетерпит иго и «просвещенного» Запада, беспощадного, иезуитски изощренного – необходимо лишь верить.

И какая же соборность должна быть, чтобы силой этой не только верить в Россию, но и спасти и спасать ее, освободить от чужеродного ига, возвратить в национальную купель. И это представлялось невозможным. Время уходит, сменяются поколения, а ведь в том же Малом Китеже (в Городце) нет ни одной живой церкви, да из оскверненных – одна, на окраине города. А ведь в Городце были не только храмы, был здесь и Федоровский монастырь, и Федоровская часовня Божьей Матери. Монастырь древний, в нем скончался Александр Невский, возвращаясь отравленным из Орды. Даже в правобережной деревне Пестово указывали на дом, на месте которого останавливался герой Ледового побоища. Какую жестокую волю должны были иметь вандалы-коммунисты, чтобы стирать с лица земли историю России. Выколачивали и стирали национальную память – это и есть идеология Запада, которая и теперь жива единственной идеей и страстью – истребить православие, а затем разделить Россию.

Надо помнить и не забывать, что героическая трагедия (а можно и так рассудить: героическая победа) Большого Китежа свершилась во время нашествия Орды с Востока – порабощение физическое, материальное. И в этот период поучительно вспомнить политику и действия молодого князя Александра Невского. Он однозначно понимал: иго долговременное и невыносимо трудное, помощи никакой, но православную Русь порабощение не истребит. Известно, что монголы нередко выказывали страх перед русским Богом. И князь Александр столь же нередко своей волей смирял восстававших соотечественников, считая: надо перетерпеть, перестрадать, но сохранить дух и душу народа… Понимал князь и то, что с Запада нашественники страшнее, Запад сам учинил раскол, отпал от православия, возвел в непогрешимость папу римского и теперь намерен разрушить православие в России, захватив по крайней мере Новгород и Псков. Нашественники с Запада могут и не истреблять население, но истребят русскую душу, православную веру. И князь доказал свою правоту уже на Неве, затем и на Чудском озере. Понятно, без помощи Божией малочисленной дружине князя Александра было бы не устоять. А вот иго с Востока во имя того же Запада пришлось терпеть не одну сотню лет. И тогда спасала вера – невидимая Русь. Воистину невидимый град Китеж – явление своего времени. Не есть ли это сама вера, за счет чего в истории всякий раз возрождалась Русь, возрождается и Россия!

Не следует забывать и о том, что со времен Александра Невского нашествия с Запада постоянны и с каждым веком все более кровавые и жестокие. Ведь даже на Куликовом поле рядом с монголами воевали европейские легионеры.

Обычно полагают, что во время Смуты начала семнадцатого века нашествие на Русь свершали поляки. Но ведь каждый, кто даже поверхностно знаком с историей, знает: в нашествии этом в первую очередь был заинтересован папа римский. Окатоличить Русь призывал именно непогрешимый папа. Следовательно, задача была однозначная: разрушить православную государственность Московской Руси. При помощи иезуитских приемов беглый монашек в короткое время оборачивается в политика-государственника и воина-сорвиголову. Однако не знает даже, как приложиться к иконе Божьей Матери, – и это монах Чудова монастыря в Кремле! Классические историки, в их числе и Платонов, занимавшийся особо Смутой, не провели параллельного исследования Григория Отрепьева и Лжедмитрия Первого. И это в то время, когда ложь лежит на поверхности: Карамзин с Пушкиным сделали беглого монаха российским императором. Но ведь это лишь художественный образ…

А пугачевская смута – ведь и она не сама по себе, а с Европой – и опять же через Польшу. (Польша для России – гнойный свищ, через который течет всякая зараза.)

О нашествии Европы в лице Наполеона (ХIХ в.) нет смысла говорить много – все известно, все ясно. Казалось бы, неясно лишь одно: какова цель нашествия? Понятно, что западное масонство, понятно – учинить грабеж: слишком уж завидный российский пирог; понятно и «европейское просветительство»: сокрушить православие – и окатоличить Московию. Но ведь Наполеон должен бы знать, что в России можно и заблудиться. Одно не укладывалось в его сквозной голове: после того как его вояки учинят, и не только в Москве, грабежи и надругательства, будут срывать церковные кресты, полагая, что те из чистого золота, а в храмах будут устраивать конюшни и разврат, – и после всего этого русские победители, офицеры и солдаты, войдут в Париж как национальные войска, с улыбкой и с цветами парижанок; и не будет зафиксировано ни единого грабежа, ни единой жертвы, и уж, по крайней мере, в Нотр-Даме конюшни не устраивали.

ХХ век. И вновь нашествие Европы: две мировых войны на одной территории; два политических переворота с разграблением государства – и оба раза с вмешательством Европы и Америки… Но это уже новая история, которая памятна и пока не забыта, хотя и перекраивается.

* * *

Но уже тогда, в начале шестидесятых годов, в сознании определилось общее положение: Россию долбят со всех сторон – успевай отмахиваться. Мнят, слишком велика Московия и хоть как-то обустроена: соблазн прибрать часть земель. И как только найдется удалец, подобный Наполеону или Гитлеру, двинет свои полки на Восток, тотчас и вся мелкая шушера примкнет к нашествию, надеясь и выслужиться (как латышские стрелки, которые и теперь тявкают), и краюшку территории получить… Но и тогда уже думалось: а ведь не только на добычу пасти скалят, есть что-то и другое. А это другое – православие. Отступники и протестанты проводили и проводят в жизнь сатанинскую идею: истребить православную веру и церковь. Вот это и есть мировое зло, которое надвигается со всех сторон. И только вера в невидимое спасает Россию, и это «невидимое» – Бог, Иисус Христос, Светлояр с невидимым Небесным градом. И пока жива в нас вера – Россия будет жива…

Носители зла на Западе давно уже должны бы понять, что Россия и бедствующая с Богом.

P.S. Со времени написания незавершенного очерка, – а не завершен был он потому, что не хватало исторических знаний, вспомогательного материала, – прошло без малого шестьдесят лет. Теперь-то я знаю, что к Святому озеру наши православные предки приходили и в одиночку, и крестным ходом, и в форме паломничества – шли в будни, но особенно к праздникам, чтобы помолиться сокровенной Святой Руси. И предания здесь бытовали, как и в Малом Китеже. Так, например, рассказывали, что Святое озеро связано подземным протоком с Волгой, и рыба волжская приходит в Святое озеро для отдыха и нереста. А потому никакими видами рыбной ловли на Светлояре заниматься нельзя, ибо и вся-то Волга останется без рыбы… Нельзя в озере купаться, нельзя на лодках плавать по озеру, в противном случае заболотится вода у берегов, зарастет непролазно… Можно лишь глаза и лицо омыть – и напиться из пригоршней.

Тогда оставались метки – кресты, палатки, иконки; сегодня метки иные, а вот какие – Бог весть.

Теперь-то известно, что бывали на Святом озере светлые люди России – о простолюдинах и говорить нечего – умные и святые. И никто не позволял себе пакостить ни на берегах, ни на водах Святого озера, Светлояра, вплоть до коммунистов – эти сраму не имут.