Когда Тимошке сказали, что с первого сентября он будет жить и учиться в интернате, сын никак не мог понять, что это такое – интернат? Тимоша и в городе никогда не бывал, хотя и знал, что это большая-большая деревня, где много изб и в каждой из них много игрушек и сладостей. Иначе где бы все это мог брать папаня!
Иван, отец мальчика, бывая в городе, обязательно привозил детям гостинец – и они ждали его с томлением. Но летом отец не ездил в город. Он пастух, летом на центральной усадьбе пасет колхозное и крестьянское стадо. Своя деревня, Гугино, давно уже стала неперспективной – здесь всего теперь восемь жилых дворов и четыре коровы. Ни школы, ни почты, ни сельмага, ни медпункта в деревне нет. Ходить зимой в школу на центральную усадьбу слишком далеко. Вот и увозят подрастающих детей учиться в интернат. И называют интернатовцев в Гугине «кукушкины дети». Кто первый так назвал – не запомнили, но прижилось, хотя и было в этих словах что-то горькое и обидное.
Пришел и Тимошин черед. И теперь каждый день, когда солнце огненным колесом катилось по небу, Тимошка скрывался в огороде, обдирал сухие стручки гороха и думал о загадочном интернате. Радуясь предстоящей поездке, как если бы в сказочный мир, в то же время в своей неокрепшей душе Тимоша грустил: ведь придется жить без любимого папани и без младшего брата Василька. И когда он думал об этом, солнце на своей дороге спотыкалось.
Мама у Тимоши и Василька не родная, мачеха, хотя и не сердитая. Родную Тимоша вовсе не помнил и, думая о ней, представлял ее столь же смутно и печально, как теперь представлял будущую жизнь в городе.
«Эх, если бы мама была, – сокрушенно думал он, – я ни за что не поехал бы в город…»
Отец не раз говорил сыну: «Мамочка наша была добрая и красивая, поэтому Боженька и взял ее к Себе на небо». И Тимоша, когда смотрел на облака в небе, они представлялись ему летящей мамой, и он ощущал в груди смутную ласку.
Однако чаще папаня говорил, что и эта мама хорошая и что он с Васильком должны любить ее и слушаться. Братья слушались и даже пытались любить. Но когда мачеха с восходом солнца разбудила Тимошу и сказала:
– Вставай, жених, в интернат поедешь – уже и папаня твой пришел, под окнами, – Тимоше стало так обидно и горько, такой недоброй и чужой представилась мачеха, что он оттолкнул ее руку и заплакал, ткнувшись лицом в подушку.
Во дворе интерната было много мальчиков и девочек: младшие бегали друг за другом, играли в пятнашки; старшие играли в мяч с возгласами и смехом. А Тимошка лишь плотнее прижимался к папаньке и хмурился – для него здесь все было чужое.
Они поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь папаня долго разговаривал с дядей в очках и в то же время гладил сына по щеке шершавой ладонью, пахнущей теленком и табаком. Тимоше надоело стоять неподвижно и слушать непонятный разговор взрослых. Даже город уже не интересовал, мысленно Тимоша торопил папаню, чтобы скорее, так почему-то думалось, уехать в Гугино. Однако пошли на первый этаж к тете – и еще дольше они говорили и выслушивали друг друга.
Под конец отец расстегнул сыну ворот рубахи и, беззвучно шевеля губами, вытянул за нитку мамин крестик. Снял через голову, положил себе в карман. А у Тимоши холодные мурашки побежали по груди и спине – ведь это единственное мамино, что всегда оставалось при нем.
Отец сказал:
– Ничего, Тимоша, тебе здесь гоже будет – и столоваться, и учиться, – поцеловал в щеки и в голову, часто заморгал и пошел, пошел по коридору к двери, то и дело оглядываясь и потряхивая головой.
Тетя взяла за руку и увела в класс. Она сказала, что здесь Тимоша будет учиться, и посадила за парту – рядом с маленькой толстенькой девочкой. Потом тетя говорила, что, когда зазвенит звонок, надо спешить в класс и каждому садиться на свое место, а когда учительница будет входить – всем вставать; что зовут ее – Татьяна Андреевна… В это время Тимоша впервые глянул прямо в лицо тети, чтобы запомнить ее. И тогда же ему показалось, что где-то он уже видел это лицо.
Татьяна Андреевна и еще много говорила, но Тимоше было не до слов. Он вспоминал лица, которые видел в своей короткой жизни, но никак не мог понять, чье же лицо у тети… Глаза, нос, губы, волосы – все было очень знакомо. И только голос чужой. Тимоша пристально смотрел на Татьяну Андреевну, так пристально, что больно стало глазам. Он потер их кулаками, а когда открыл – Татьяна Андреевна смотрела на него и улыбалась. И Тимошка даже не удивился, что и улыбка ее тоже знакомая.
Зазвенел звонок, Татьяна Андреевна повела всех строем в столовую, где вкусно пахло мясом, а на столах в тарелках лежал хлеб…
А вечером, когда велено было ложиться спать, Тимоша не решался лечь в постель – была она белая и холодная, как в Гугине снег на лугах. А когда уже другая тетя выключила свет и ушла, сделалось немножко страшно, но это только сначала.
Даже не повернувшись с бока на бок, Тимоша думал о деревне – о папане, о Васильке. Но как только он закрывал глаза, наплывало лицо тети, Татьяны Андреевны. И тогда он силился вспомнить, чье же это лицо… Казалось, вот-вот и вспомнил бы, но сразу на двух кроватях заплакали мальчики, а уже через минуту заплакали и остальные. Тимоша не плакал, хотя слезы и катились из его глаз. В то же время он шарил рукой по своей груди – искал крестик…
Когда он был совсем маленький и плакал, потому что у него не стало мамы, отец однажды взял его на колени и сказал:
– Не плачь, Тимоша, на небе у Боженьки маме нашей хорошо. А тебе она вот и крестик оставила. Крестик с тобой – и мама с тобой, – и надел на шею сына желтоватый гладенький на толстой нитке крестик. И Тимоша верил и знал, что мама с ним. Он целовал крестик, а перед сном тихо разговаривал с ним – и ему было радостно, и об этом никто не знал.
А вот теперь не было крестика – и слезы катились по щекам.
Потом в мыслях своих Тимоша повторял слова обо всем. «Почему папаня увез крестик… почему оставил здесь одного… где же видел… чье же у нее лицо…» – И плыла перед глазами порушенная деревня: дом, папаня, Василек, топится печь… пахнет топленым молоком и поджаристой картошкой. А окна замерзшие, хмурые… И вдруг вспомнил – фотографию мамы, которая давным-давно висела в рамке на стене, и мама улыбалась с фотографии.
Тимоша чуть не вскрикнул от восторга, он попытался проснуться, но сделать этого уже не мог.
«Так вот чье лицо у тети!» – радовался он уже во сне, не сознавая и не понимая того, что невольно изменяет маме, которая оставила ему для утешения крестик.