Навстречу надвигались темные облака – казалось, что уже смеркается. Иду наудачу. Деревня небольшая, в два порядка на взгорке, внизу вдоль ручья летние баньки. Улица зеленая, прибранная. Около домов нередко то на приступках крыльца, то на лавочке под окнами взрослые, дети, хорошо одетые, женщины в платках о чем-то беседуют, грызут семечки, но под ноги не плюют… Ловлю на себе любопытные взгляды, но ни одной встречной улыбки, да и чего бы ради улыбаться. Предпоследний дом справа глянулся приветливее других. Стучу.
– Эть, ты, окаянный! Я те ужо…
«Для начала неплохо», – открываю дверь, вхожу.
– Добрый день…
– Пострелило бы, чего надобно? Коли за милостыней, так не прогневайси, – встретила старая женщина; рослая, угловатая, она сидела на лавке возле русской печи; ссутулилась как будто под тяжестью рук, на голове платок.
– Неужели, мамаша, я на нищего похож? – хотел было пошутить. – Скажите, кто в деревне может пустить переночевать?
– Какая я те мамаша?.. А ночевать, коли только у гулек. Вон насупротив две избы. – Согнув руку в локте, она ткнула скрюченным пальцем в пустоту, указывая не то на окно, не то на дверь. – А ты иди, иди, бродяжка. – Губы ее едва шевелились, лицо оставалось неподвижным и строгим.
На лужайке под окнами дома насупротив, суетясь, мужик распрягал лошадь.
– Здравствуйте, – говорю.
– Доброго здоровьица, – отвечает, рукой за козырек приподнимая кепку, ему лет сорок.
– Сказали, что у вас переночевать страннику можно.
– Минуточку, – мужик учтиво улыбнулся и, подойдя к открытому окну, заискивающе пропел: – Лексевна…
– Что там еще, – послышался недовольный окрик, и скоро на крыльце появилась Лексевна, ражая лет тридцати бой-баба. – Что?!
– Вот гражданин переночевать спрашивается. – И мужик отвесил в мою сторону легкий поклон. Я молчал, молчала и хозяйка. Согнутой кистью правой руки она красиво оперлась о бедро, словно на торгах оценивая меня на взгляд. Наконец она улыбнулась, переведя взгляд на мужика, как бы сравнивая, и спросила:
– А паспорт есть?
– Есть, – отвечаю и лезу в карман. Но паспорт ей не нужен, и она с усмешкой продолжает: – Нет. Запоздал – уже пустила. Другого места нет, а то бы, – и вновь говорящая усмешка, – а то бы, как пить дать, пустила. – И крутнув плечами, повернулась в избу, но в дверях остановилась. – А ты, парень, ни к кому не стучись – не примут.
И я перед крайней избой на отшибе, в которую старуха тоже направляла. Мигающий огонек проблескивал из окна, которых и всего-то два. Изба ветхая, наверно без мужских рук, – подумал я и постучал в дверь – жду. Постучал еще, не дождавшись ответа, толкнул дверь. Дверь скрипнула и отворилась. В сенцах темно, пошарил рукой, наткнулся на дверную скобу, вхожу.
– Можно ли? Здравствуйте. – Пока никого не вижу, но слышу в ответ:
– Здравствуйте, – отвечает женщина, она лежит на кровати. В ее углу с иконой тлеет лампадка, копотно, догадываюсь, что жгут подсолнечное масло. Закрыл плотно глаза, открыл – вижу. Вся небольшая комната разгорожена занавеской, и подход к печи занавешен. В половине, где печь, и лежала женщина. Здесь все необходимое, чтобы жить: умывальник, под иконой обеденный стол, табуретки и один стул. Прибрано, на полу половичок.
Прошел вперед, к кровати.
– Что с вами? Вы одна? – спрашиваю, склоняясь над ней.
– Нет, – женщина попыталась улыбнуться, – не одна.
В это время из-за отгородки вышли две девочки – лет пяти и семи. Старшая без повелений зашторила окно и включила верхний свет. Лампочка слабая, но все обозначилось яснее.
– Зачем вы пришли к нам? – спросила женщина, пытаясь подняться. Я помог ей сесть на кровати, она нашарила ногами домашние тапочки. – Наверно, ночлег ищите, но у нас негде устроиться.
– Почему же вы так решили?
– А иначе зачем? Невест у нас нет… Да и не любят наши прохожих, почти вся деревня старообрядческая, пить из своей посуды не дадут. – Она поправила и заколола волосы.
За это время я пригляделся: женщине едва ли исполнилось тридцать с небольшим, но под глазами отечные мешки и поясница подвязана зимним головным платком, а на кровати – грелка. Вздохнув, она продолжила:
– А мы можем и чаем напоить. Хотите?
– Да не откажусь.
– Люба, чайник поставь, не полный. – Старшая девочка налила в чайник воды, включив, поставила на электроплитку. – Что вы стоите, возьмите табуретку.
– А может быть, сначала воды принести вам? Где у вас вода?
– Вода-то рядом, в огороде колодец, носить тяжело.
Люба показала мне ведра и пустой эмалированный бачок. Пока я ходил трижды по воду, чайник на плитке закипел, и хозяйка поднялась, чтобы заварить чай. Согбенно она с трудом передвигалась по комнате. Говорю:
– У вас хотя и болят почки, но давайте проветрим комнату – этим болезнь не усугубишь.
Она села на стул в сторонке от стола.
– Люба, открой задвижку печную… А болят не только почки…
Я достал из рюкзака кулек пряников и конфет «Раковая шейка». Люба поставила на стол две чашки, бокал и стакан, а еще огурцы, редиску и хлеб.
– Все мытое, – сказала хозяйка. – А еще есть картошка вареная…
Я взялся за стакан, дети за чашки, хозяйке бокал.
– Как вас зовут? – спросил я. – Неловко без имени, – и назвал себя.
– Меня – Маруся.
– Какая же, Мария, у вас почечная болезнь? Как называется?
– Я и не запомнила…
– Каменная болезнь, пиелонефрит, нефрит…
– Вот-вот, этот самый.
– И давно?
– Да вот как Анютку родила, пять лет, считай… А что вам до этого?
– А то, – говорю, – что сам переболел нефритом. И в больницах лежал, на курорты в Среднюю Азию ездил: пока там находишься – ничего, а возвратился – все сначала…
– Ни в больницах, ни на курортах я не бывала. Приезжала врач из Семенова, взяла анализы, лекарства выписала, сказала, что в стационар надо лечиться. А от них какой стационар? – Мария болезненно усмехнулась: – Вон они, какие хорошие…
– Знаете, не многим хроникам помогает и больница, да и лекарства.
– А как же вы?
– О, я путем неожиданным…
Девочки с детской украдкой взяли еще по прянику и по конфете и отправились к себе, за занавеску.
– Лет шесть болел, и когда дошел примерно до вашего состояния: спал с электрогрелкой, мочился на ходу и уже должен бы оставить работу, – приятель принес мне перепечатку эмигранта Суворина «Лечение голоданием». Изучил я это учение и в строгом порядке испытал на себе.
– Как это? – Она морщилась, я видел, как тяжело ей сидеть. И предложил:
– Давайте я помогу вам лечь.
Она согласилась, я пододвинул табуретку к кровати.
– Все подробности надо прочесть и усвоить, а в общем: три недели питался водой, ежедневно принимая слабительные и снизу очищая кишечник. Это для того, чтобы из организма выходили шлаки. А затем три недели выходил из голодания. И все. Когда пришел в поликлинику, похудев на пятнадцать килограмм, там решили: я готов. Когда же посмотрели анализы – глазам не поверили. Показатели здорового человека.
Она закрыла глаза и покачала головой.
– Это не по моим силам.
– Силы ни при чем, условий бытовых у вас нет, а надо еще принимать теплые ванны ежедневно, и туалета рядом нет…
– Да я уже смирилась, мне бы немного девчонок поднять… Даже вон икону поставила – никогда не верила, в церкви ни разу не была, теперь вот молюсь. Вы не доходили до этого?
– Доходил, – помолчав, ответил я, – и более того… Признаться, даже рукопись эту принес мне священник. И Суворин, православный человек, исходил из Евангелия. Когда-то задумался, наверно даже понял, что в книге этой нет ничего случайного, все доступно для человека. И если Иисус Христос постился в пустыне сорок дней, после чего взалкал, стало быть, Он никакой пищи не принимал. И человеку доступно такое. С этого и началась наука голодания. А теперь и официальная медицина признает, что человеку необходимо сорок дней не принимать пищи, чтобы вывести из организма все шлаки, избавиться от любой болезни. Так что лечение связано с Евангелием, а через Евангелие с Иисусом Христом…
Я говорил, смотрел на нее и понимал, что она не слышит меня и, наверно, права: ей такое не по силам. И чтобы как-то отвлечь ее, спросил:
– А вы кем работали до болезни?
Вздохнув, она помолчала, прежде чем ответить:
– Учителем я работала в начальных классах, в соседней деревне. Приехала на год-два – и завязла.
– Я так и подумал… Хотя бы потому, что в вашей деревне на «вы» не обращаются, и по языку легко понять… А вот смиряться нельзя, надо стоять до конца – и через веру тоже.
И вновь Мария закрыла глаза, и слезы выкатились на отечные мешочки. Она извлекла из-под подушки белую тряпицу и вытерла глаза.
– Знаете, когда дров наломаешь, и душа опустошится, и все воспринимаешь как наказание. Поздно, но поняла…
– Смиряться не надо, – повторил я. – Через неделю буду дома и вышлю вам экземпляр Суворина, авось и здесь можно что-то придумать…
Она молчала, молчал и я, поглядывая на темное окно. Девочки у себя притихли, возможно, легли спать. Многое я не мог знать, чтобы понять ее; собственно, не знал о ней ничего: была ли она замужем, есть ли у нее и теперь муж, как она обеспечивает себя и детей продовольствием и на что живет, ведь инвалидность и та вряд ли оформлена. Не мог я понять и более простой вещи: как это вот так человек может остаться сам с детьми наедине со смертью. Не мог я понять тогда и более простого: что означает сказанное старухой слово «гульки». Одно было ясно мне: передо мной жертва нашего общественно-социального порока – никакой ей помощи не будет… А еще ясно было, что мне пора идти, трудно было угадать – куда? И я поднялся с табуретки, взял из угла свой рюкзак, оглянулся – она смотрела на меня, наверно, с безразличием.
– Я пойду, Мария, а то совсем ночь.
– Куда же в чужих местах? – тихо ответила она.
– Ничего, я ведь мужчина, что-нибудь придумаю… А вам я вышлю экземпляр Суворина. И не надо обрекать себя… – Я перекрестил ее, склонился и поцеловал в щеку. Она не шелохнулась, лишь глубоко вздохнула.
– Прощайте, – сказала Мария и тихо окликнула: – Люба…
И девочка поняла, она прошла к двери, чтобы проводить меня. Мы вышли на крылечко.
– Ты что, Люба? – Девочка плакала.
– Дядя, – тихо сказала она и уткнулась головой мне в живот, – вылечите маму, дядя.
– Не плачь, Люба, ты уже большая. – Я погладил ее по голове, не зная, что сказать. – Постараемся. До свидания.
– До свидания, – еще тише ответила она. Дверь закрылась, щелкнула задвижка.
Моросил дождь, тихо шурша в листьях деревьев. Залаяла в отдалении собака. И снова – тихо…
В эту ночь я ночевал в одной из банек, в низине над ручьем.
Суворина я действительно выслал бандеролью. Не знаю, получила ли Мария машинопись и смогла ли ею воспользоваться. Ответа не было.