Старость подступает исподволь, не вдруг. Поначалу общая усталость, затем болезни – со временем они становятся непроходящими. Вот так же и с опытом: одно приобрел, другое освоил – и складывается мудрость. Тогда-то и настигают печаль и уныние, кажется, не разобраться в своих долголетних грехах. Читаешь Евангелие – на каждом стихе запинаешься: всюду твои грехи. Пытаешься оценить себя в своей жизни и понимаешь, насколько же тяжел путь к совершенству. И душа в страхе – не веришь, что способен очиститься даже исповедью. Совесть угнетает – начинается разрушение по крупице…
В плену неутешных дум я и пребывал, когда был вывезен на Волгу отдышаться после московского угара. Чувствовал я себя хуже обычного. И все-таки захватил с собой работу – хотелось привести в порядок рукописи. Легко было лишь сидеть за столом – вот я и занимался правкой.
Погода держалась на редкость летняя: много солнца, теплых дождей. Досаждала лишь повышенная влажность…
«На Волгу…» – это в Ярославскую область, в Романов-Борисоглебск, на левый берег. Левобережье – выживающая часть города, без промышленного производства. Это и привлекало дачников не столько из Ярославля, сколько из Москвы. Покупают дом-развалюху – и месяц-полтора свежий воздух. У кого мошна тугая, на месте развалюхи ставят новые дачи, но таких мало.
Большая Волга меж двух крутых берегов прекрасна. Но прекрасны и по берегу православные храмы: пять уцелело – остальные были взорваны коммунистами. А уцелевшие вот уже четверть века поднимают из руин. И такая это красота, что начинаешь верить: поднимут храмы – и город оживет. А пока город все-таки вымирающий. Выживают люди по-разному: пенсии, огороды, жиденькое стадо, ремонт жилья для дачников, небольшая швейная мастерская, торговля, коммунальное хозяйство, газовое, переправа с берега на берег на лодках с моторами. А кто-то ездит на работу в Ярославль. Словом, город выживает.
Храмы тяжело повреждены. И тот ремонт, который сегодня проводится, лишь латанье дыр, замазка, которая, жди, отвалится. А выбора нет, хотя бы в какой-то порядок привести. Власти развалили храмы – восстанавливать не желают, зато требуют реставрации. Ничего другого не знают, как только иллюминировать церкви ради туристов на пароходах. И даже если храм полуразрушен, зато всю ночь светится, как новогодняя елка.
Красавец Казанский храм! Перед входом в нижний придел плещется Волга, а на круче берега шатровая колокольня. Внешне сохранился облик. Но внутри храма все настолько порушено, что даже метра стены живой не осталось. За пятнадцать лет кое-как обустроили низ, зимнюю половину, где и проходит служба.
Почему именно Казанский? По очень простой причине: в начале августа мои именины. И только в Казанском храме в тот день намечалась Литургия. А мне так хотелось причаститься.
Дни перед исповедью – особое время. Время раздумий, сомнений, ответов на вечные вопросы. Всплывают грехи и прегрешения – и чем ты старее, тем неотступнее они. И начинается плетение дум и решений…
Уже сорок лет по возможности я исповедуюсь и причащаюсь. И всегда в торопливости и суете: то у самого хлопоты, заботы, то в храме священник так загружен, что успеешь текущее что-то сказать – и покроет тебя батюшка омофором, и благословит к причастию. Готовясь к исповеди, каждый понимает: всего не выскажешь. Зато в душе раскаяние за все. А уж перед посредником покаяться хотя бы в том, чего сам понять и осилить не можешь. Но и тогда суета, спешка.
А тут никаких сложностей: хоть весь день сиди и думай о своих грехах – готовься. И в храме ни спешки, ни суеты.
Так я и жил перед причастием: с утра до обеда правил свою писанину, а после обеда готовился: вычитывал, читал, думал. Пост меня не обременял.
Много лет в условиях государственного атеизма всех нас преследовали сомнения и при чтении Евангелия, и во время раздумий о том, чего нам не дано познать. Все это, конечно же, от маловерия. А как познать, что за чертой земной жизни? Да никак. Это меня и вводило в искушение. Я и до сих пор сомневаюсь, когда думаю о воскресении могил. Не один год размышлял над этим – ответа не находил. Кроме Господа, в преображенном теле никто не воскресал, но ведь Господь наш Иисус Христос – Бог, а что возможно Богу, то невозможно грешному человеку…
Много передумал я о грехах до крещения взрослым. И все это оговорено на исповедях, и, казалось бы, пора забыть. Но память жива – грехи живы, и они тревожат: то кого-то окоротил, то был пьян, то взял и не возвратил – украл, то сблудил – всему этому более полувека, а совесть не отступает. Всякий раз перед исповедью думаешь и об этом…
А куда как серьезнее сомнения, исходящие при чтении Евангелия. Особенно меня смущали, да и теперь изредка смущают, родственные взаимоотношения Иисуса (Христа) и Иоанна (Крестителя). Знал ли Иоанн во время Богоявления, что к нему идет свойский родственник?.. И опять же – маловерие. Нет в Откровении – принимай как дано, верь.
А еще творчество: через какие завалы приходится продираться вместе со своими «героями». И переживаешь мысленно с героями, а иногда и грешишь вместе с ними. К тому же творческий процесс крепко держит за шиворот – не отступишься. Тут тебя и водка может подстеречь, и уныние одолеть. И тогда вдруг понимаешь, что не следуешь ты за Христом. Сказал же Господь: ищите прежде Царствия Божия, остальное приложится. И сознаешь, конечно же, так: прежде всего душа и Дух Святой, прежде всего глубокая вера – отсюда и дела твои будут исходить. А вот, поди же, не получается так: на передний план выпирает творчество. О Боге и при занятости не забываешь, а сердце говорит, что для тебя прежде всего твоя работа, а остальное приложится. И это тяжело, если сознаешь. Все последние годы я сознавал, не раз приносил покаяние. Но этого ведь мало. А священник что? Иногда улыбнется, посоветует усерднее молиться и причащаться чаще. А время идет – Завет Божий не выполняется… Вот об этом я и думал перед исповедью: что сказать, как сказать, чтобы и тебя поняли, и ты разгрузился. А на этот раз так оказалось, что священник – монах. И хотя монах в миру – половина монаха, но человек, который посвятил свою жизнь служению Богу. А это много.
Я знал, что покаяние свое следует четко формулировать, кратко пояснять, определять внимание на главном. А смолкнув, внимательно уловить начальные слова священника. Даже не сознавая того, он в первых же словах может изложить главное, на что получил благословение от Господа.
День с утра был чудесный. Туман уже поднялся, и крупные капли росы алмазами играли под лучами еще низкого солнца.
Вход в зимний храм со стороны Волги, в десяти шагах от воды, на взгорье. При входе задержался, переводя дыхание. И прихлынула такая естественная благодать – тишина и мир! – так что радость подкатилась к горлу. Вправо и влево по высокому берегу в зелени деревьев редкие крыши домов. И невольно подумалось: вот так, наверное, было здесь и сто, и пятьсот лет назад. Берег как будто не тронула бульдозерная цивилизация. Легко представилось, что вот сейчас появится мужик с веслами на плече и степенно направится к воде. Но сегодня весел нет – подвесные моторы. И все-таки радостно на душе – не все разрушили…
Мысленно испросив у Господа благословение и осенив себя крестом, вошел в храм. И здесь тишина – ни звука, ни шороха. В храме единственная женщина, как позднее оказалось – чтица. Священника не видно и не слышно. Дьяконов в левобережных церквях вообще нет. Храм бедный, стены и свод белые, без росписи. Но благодать присутствует – и это успокаивает.
…Чтица читает часы, певчих нет, священник не появлялся. Не заметил – пришли еще две прихожанки.
Думаю, начать надо будет с того, что по немощи своей нарушаю посты, затем тотчас о главном: о Царствии Божием и творчестве; о чистой молитве – не получается, постоянное вмешательство бытовых и творческих мелочей…
Через боковой без двери проход вышел священник: невысокого роста, худощавый, но не хилый. Лицо с тенью задумчивости и безразличия. Локтем он придерживал Евангелие, в той же руке крест, видимо, серебряный с патиной. Шел он степенно, да и спешить некуда – к исповеди рядом со мной приготовилась всего лишь одна женщина лет пятидесяти.
Звали священника отец Борис.
Поправив аналой, он положил на холстину, поцеловав, Евангелие и крест. Обратился к Царским вратам и, перекрестившись, прочел молитву; еще перекрестился, после чего легонько кивнул головой, приглашая на исповедь. И только теперь я уловил на себе пристальный и даже тяжеловатый взгляд иеромонаха Бориса. Особого смущения я не пережил, тем более что священник лет на двадцать пять моложе меня.
Неожиданно я начал не с того, с чего намеревался. Сказал примерно следующее:
– Не могу избавиться от посторонних мыслей даже при чтении Евангелия. Нет и чистой молитвы. Молюсь, а думаю то о детях, то о недуге, но чаще о своей писанине. – Священник опустил взгляд и, мне показалось, нахмурился. – Я очень не сосредоточен, рассеянный и слабовольный. Уже не один год решаю исполнять завет «Ищите прежде Царствия Божия…», но творчество мое никчемное – ну, не совсем уж никчемное – как раньше, так и теперь первенствует. Понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Работая творчески, я не забываю о Боге, но даже среди дня не помолюсь – утром да перед сном, так ведь в полночь и молитва моя урезана, устаю. Отложить бы все это и подумать о душе, а я не могу. Уже старик, в дорогу пора, а не могу… – Я перевел дыхание и опять же неожиданно для себя замолчал – состояние было такое: а что говорить – горбатого могила исправит.
Отец Борис восклонился, и мне показалось, что под его усами дрогнула снисходительная усмешка. Наверно, думаю, я смешон, в своем возрасте говорить о творчестве, – и уже намеревался продолжить, когда он, глянув прямо мне в лицо, сказал – тихо, без эмоций и раздражения:
– Ни один волос с головы нашей напрасно не упадет… К нам в монастырь однажды пришел послушником то ли акробат, то ли циркач – не знаю. Но какое ему ни определял игумен послушание – все не так сделает или вовсе ничего не сделает. И видно, человек едва не плачет – не получается, да и только. А потом заметили братья, стал он на какое-то время исчезать. Уследили. Под колокольней помещение – туда и ныряет. Решил игумен проверить. Тихо приоткрыл дверь, а послушник перед иконой Божией Матери то вперед, то назад так и крутится через голову колесом. Увидел игумена, остановился, тяжело дышит, как испуганный… Игумен спрашивает:
«Брат, ты что это делаешь?»
«Да вот, – говорит, – ничего я не могу толком делать, никакое послушание не получается. А на это я мастер. Повинюсь перед Божьей Матерью, а вместо послушания кручусь колесом – это я умею».
Игумен улыбнулся и сказал:
«Вот и хорошо, так и делай», – и тихо удалился.
Отец Борис перевел дыхание и заключил:
– Наверно, в жизни каждый должен делать свое дело. Конечно, если это дело не греховное, и делать хорошо, со всей отдачей. Не забывать о Боге, делать свое дело в Боге – и все остальное приложится…
Он улыбнулся и поднял омофор на мою седую грешную голову. Я слышал, как он шелестел разрешительную молитву; и душа моя пребывала в радости, вся греховная тяжесть отлегла: работать свое доброе дело, не забывая о Боге, – и это мое, это главное. Все остальное приложится…
И только по возвращении в Москву я вспомнил, что пример с послушником иеромонах Борис извлек то ли из жития, то ли из святоотеческой литературы… Но это для меня уже не имело никакого значения: я получил урок – душа на какое-то время успокоилась.