К шести утра он уходил в лабораторию, а ровно в два пополудни возвращался домой – к обеду.

После отъезда Наташи Неверов редко ходил специально на прогулки; как-то само собою не стал бриться и теперь оброс бородой и усами; зима выдалась снежная, он носил широкие мягкие валенки с голенищами выше колен; к Новому году вместе с поздравительным адресом из райкома партии ему прислали овчинный полушубок из дубленок. Неверову настолько по душе пришелся легкий теплый полушубок, что он и признавать не хотел свое зимнее пальто.

– Ты у нас, Андреич, как лесник, – с усмешкой заметила как-то Платоновна…

После обеда он обычно мельком просматривал газеты и свежую корреспонденцию из Москвы. За это время Платоновна успевала убрать со стола, вымыть посуду, приготовить кипяток для кофе: она спрашивала, не надо ли чего еще и тихо-тихо выныривала до вечера.

Неверов садился за работу.

Он не запомнил, когда начался этот обновленный процесс, но сознавать – отчетливо сознавал: работает иначе, думает иначе, да и весь иной – не тот, что был до Сущева и психушки. Если, бывало, каждую стоящую мысль он спешил проверить цифрой, то теперь цифры отодвинулись к более конкретному, к цифрам он прибегал в лаборатории. Дома же за рабочим столом чаще приходило желание запечатлеть мысли словами, причем и слова ложились необыкновенно простые и внятные. Неверов ежедневно писал, но все написанное трудно было назвать целевой работой. Это, скорее, был краткий дневник, записи того, что поразило в последнее время или даже в последний момент… Так, любопытно, один из космонавтов прислал пространное письмо, рассказывал о личных душевных переживаниях во время полета и, между прочим, заметил, что в какой-то промежуток времени он почувствовал, что все существующие космические скорости в пространстве напоминают скорость, когда в детстве, раскинув руки, кружились вокруг себя – долго-долго: кажется, кружишься быстро, все мелькает перед глазами, а на самом деле уже еле-еле поворачиваешься вокруг своей оси… «Я почувствовал, – писал он, – что есть в природе скорости, которые, возможно, тысячекратно превышают скорость света, и что те скорости подобно мысли способны переносить в далекие, зазвездные миры. Чувство это я настолько пережил, что оно как будто материализовалось и живет во мне…» После этого письма Неверов несколько дней писал о будущих безракетных путешествиях в космос. Писал легко, с улыбкой, не напрягая мышления. Он и не пытался доказать, убедить, он не предугадывал, не выставлял гипотез, он писал так, как если бы уже пережил все это, а теперь делился впечатлениями на пресс-конференции. Проскальзывали даже подобные фразы: «Посещая иные миры, общаясь с тем, что не поддается ныне объяснению и что невозможно пока объяснить словами, мы, наверно, не обогатим себя, мы не получим каких-либо приобретений, потому что лишь приоткроем шторку и заглянем в свое несовершенство… До тех пор, пока мы будем обременяться материальной оболочкой – корабли, ракеты и т. п., то есть при помощи земного будем пытаться проникнуть за пределы досягаемого, – все наши потуги будут тщетными, и нам никогда не достигнуть хотя бы ближайшей отдаленности: материальная частица распадется в пространстве, а на земле между тем начнется новый цикл материализации. Ракеты, спутники, корабли, действительно, – не больше как ребенок, который кружится вокруг себя. Да, есть иные скорости, но они были бы опасны, как огонь в руках ребенка. Зато уже сегодня мы могли бы использовать силу воздействия на нас тех будущих так называемых скоростей…»

Однажды Неверов не без удивления вдруг отметил, что почерк его не то чтобы изменился, а стал неопределенным. То он писал размашисто и крупно, то буковки ложились убористым бисером, то вдруг появлялась школьная округлость. Причем периодически почерки повторялись. Пораженный, Неверов вскоре как будто нашел объяснение такому проявлению. Когда же начал записывать это объяснение, то обнаружил, что пишет с левым наклоном – так вообще никогда не писал, и это обстоятельство разрушило было сложившееся объяснение. Он оборвал фразу, отложив запись до следующего раза…

Иногда поражали и обыденные явления, но зато оставались без внимания, казалось бы, совершенно невероятные. Так, вечером, перед тем как лечь спать, Неверов услышал голос Наташи, как будто она стояла рядом или же была в соседней комнате. Наташа сказала: «На лето я не приеду в Сущево. Жаль. С экспедицией еду на Байкал. – Вздохнула и добавила: – Вот так».

– Что же делать? – ответил Неверов. – Действительно, жаль, но экспедиция необходима. – Он добродушно усмехнулся. – Ладно, пора спать.

На следующий день он написал ей письмо, советовал быть на Байкале осторожной, не увлекаться купаньем, обязательно носить сапоги, потому что в тех краях водятся ядовитые змеи… Через неделю он получил ответ с массой вопросительных и восклицательных знаков.

– Странная, дурашка, – добродушно проворчал он. – Сама же говорит, а потом спрашивает – откуда узнал?

Именно в ту одинокую зиму Неверов не только обрел внутреннюю сосредоточенность, но и осознал, что в нем сокрыто нечто такое, что не подчиняется ему самому, что существует в нем и одновременно вне его. И эта составная сила независима и неподвластна в его физической жизни.

Составляющие Я иногда сливались в нем, но иногда они ощутимо раздваивались, разъединялись – и тогда наступали добрые минуты отдыха.

После двух пополудни он ложился на диван, отдыхая и дожидаясь, когда Платоновна накроет на стол, и мирно беседовал, изредка запрокидывая голову, вскидывая взгляд за подушку, на валик. Для Платоновны весь этот разговор представлялся лихоманкой, ляховщиной, так что однажды она остановилась перед диваном и строго спросила:

– А ты с кем это, Андреич, калякаешь?

– Как с кем? – удивленно спросил Неверов, оглядываясь. – Сам с собой, Платоновна, и разговариваю, сам с собой. – Хотя ему при этом всегда казалось, что собеседник сидит рядом и даже ведет беседу.

– То-то и оно, что с собой, – укоризненно заметила Платоновна. – Вот, Андреич, мой сказ тебе: обкручивает тебя лукавый, а тебе, погляжу, и заботушки нет; окстись, Андреич, не то залихоманит; ежели уж жену заводить не желаешь, стало быть, любил первую, ладно, в бобылях доходишь; так хоть завел бы ружьишко да собаку, глядь, на охоту бы и сходил. А то пишешь да пишешь, а теперь и калякаешь сам с собой. – Она внушительно погрозила пальцем: – Не калякай с собой, негоже так.

Неверов добродушно посмеивался, даже не вникая, не думая о том, что вещает ему эта деревенская баба.

Что угодно могла предполагать Платоновна, на что угодно могла намекать, но сам-то Неверов сознавал себя настолько окрыленным, и совершенным, и вездесущим, что нимало не сомневался: если и будет им открыто и утверждено нечто сверхвеликое, то это должно свершиться скоро, потому что не может человек беспредельно долго сознательно оставаться вот таким, двуединым и сильным.

«Ты совершенный», – все тот же голос шептал на ухо.