Неверов молчал. И на сей раз первым заговорил Хам:

– Как посмотрю, мой академик пакуется в дорогу, – составляя с подноса кофе и смахивая со стола салфеткой, как бы между прочим сказал он. Неверов пожал плечами и спокойно повернулся от стеллажей, с которых выставлял и складывал на пол книги – в Сущево.

– Садись, старина, в креслице, в ногах правды нет.

– А в чем она есть? – сказал Хам, но Неверов не отозвался на вопрос.

– Я как женщина в крайнем положении – места не нахожу. Теперь вот и дума: лучше будет, если я хоть полгода в году буду вдали от официального глаза? Легче, как ты говоришь, и мозги пудрить, и выкручиваться. – Неверов усмехнулся. – Я теперь вроде ученый-надуватель.

Хам улыбнулся, с позволения закурил и заговорил доверительно, простодушно:

– Ах, мой мальчик, мой академик, мы без малого двадцать лет однокашники… Двадцать лет, подумать только – четыре пятилетки! И все эти пятилетки я – невидимый ваш сотрудник, покорный слуга. Только вам слава, почет, премии, дотации, звездочки, а меня нигде-то и не упомянут…

Внутренне оставаясь настороженным и трезвым, Неверов с искренним недоумением смотрел на Хама. А Хам, казалось, сейчас и пустит слезу.

– Я забочусь о быте, готовлю кофе, а теперь без божественной Эвы жарю антрекоты и отбивные, цербером охраняю ваш покой… Хоть бы медалишку за опекунство отчеканили, что ли… Да-а, много, много мы соли общей слопали. – Хам поджал губы и резко вскинул голову. – Так неужели, Иван Андреевич, вы думаете, что я так-таки и не знаю, не изучил вас?! Вы можете околпачивать их, пудрить мозги им, но мне-то зачем – не надо. Вы, действительно, надули их, и ловко, право, не ожидал от вас такой квадратуры. Похвально, ничего не скажешь. Но, Иван Андреевич, вы ведь смываетесь отсюда, чтобы лишний раз не воткнуться в глухую стену – как тогда. Теперь ведь это вдвойне чревато…

– Хам, вы все знаете. И логики тебе не занимать, но, увы, сегодня ты меня переоцениваешь. – Неверов развел руки, заметив, однако, как по лицу Хама скользнуло сомнение.

– Может быть, все может быть, – учтиво согласился Хам. – Но я верю, что академик Неверов-Пророков не сказал своего главного в науке. Скрывшись, он будет заниматься главным, а колпак – на то он колпак и есть… – В одно мгновенье от застенчивости и добродушия Хама не осталось и следа, и он заговорил так, как говорят военачальники перед сражением: – Сознательно или нет, но вы бежите и от меня, от моей масштабности и глобальности – вас это страшит. – Хам заложил большой пальчик за жилетку, остальными постукивал себя по груди. – Так вот вам мой добрый дружеский совет: от меня вы и не пытайтесь скрываться – во-первых, бессмысленно, во-вторых, без меня вы безвозвратно погибнете – это я говорю, Хам, а Хам не ошибался. Я молчу о строительстве пирамиды – это шалость, хотя и пошлая, но не менее опасно превратиться в домового. Не забывайте, вы человек мировых масштабов. Таким, как мы с вами, всегда тесно… Если вас мог еще как-то понять покойный Шлак, то теперь пойму только я. Только я, – убежденно повторил Хам. – Только под моей эгидой, иначе – кранты… Вы гениален, а гениев признают после их смерти. Вам будет одиноко и трудно, и вы придете ко мне – о, на меня вы можете положиться в любое время! Итак, не превратитесь в домового, будьте рациональным глобалистом в науке: перед вами цель, идея, и не надо колесить, прямо – и за горло…

Неверов тихо засмеялся:

– Старый сущевский Зозуля по такому случаю сказал бы: прямо только вороны летают да сверху падают.

– Н-да, – Хам глубоко вздохнул, – к огорчению, может быть, но Зозуля больше этого не скажет и ничего не скажет. Зозуля погребен.

Неверова передернуло, он прошел к столу, закурил, горестно покачал головой:

– А я ему, понимаешь ли, для очков оправу купил… И что за год – утраты, утраты…

– Да, да, – согласился Хам. – Ну а по части ворон или воронов – старо. С времен начала века в чести ястребы, они бесстрашны и на добычу падают камнем, прямо. Только так.

– Мажет быть, не знаю, – рассеянно теперь уже согласился Неверов, обводя взглядом свой кабинет и невольно думая – в который уже раз после больницы: «Весь этот холодный дом как гробница, эти высокие потолки и стены – холодное, чужое; не зря Наташа не желает расставаться со своей комнатушкой… Наверное, уже плещется в Валаве, ходит в лес, а вечерами с Платоновной распивают чаи… Ах, Зозуля, Зозуля… Через неделю-две надо бы ехать…»

И вновь Хам заговорил по-отечески благодушно:

– Ах, мой академик, хотите, я подарю вам перстенек, как символ нашей связи и дружбы? С зеленым камнем.

Неверов снял очки, рассматривая, покрутил перстень.

– А что это? Череп, кости?

– О, это не простой перстень. Он принадлежал Николаю Толстому, то есть отцу Льва, да. Это перстень масонской ложи… О, франкмасоны – люди передовых идей. Новиков… декабристы и даже ворона Керенский. Впрочем, Пушкин и Толстой, но эти велики, не вмещались в ложи. Это для справочки, так, чтобы не смущало. Приятно, не правда ли, иметь такой перстенек?.. Для памяти. Вот и помните, Иван Андреевич: я там, где сомнения, я рассекаю узлы… Позовите – и я приду, будет трудно – помогу… Я бы поехал с вами и к пирамиде, но, увы, пока вам лучше побыть без меня, тем более вы ведь и от меня бежите, впрочем, и от себя – тоже. Ну-ну, только помните. – Хам засмеялся бисерно в нос и, как это показалось Неверову, заколыхался водянисто, поплыл в табачном дыму. – Для памяти… И не забывайте – вы должник.