После того как Неверова увезли на «Чайке», Зозуля с неделю еще кое-как перемогался, а затем слег: болела зашибленная спина, болело все. Сначала он надеялся вылечиться парной, затем врачевал себя на горячей печи и зверобоем, но тщетно. И горше всего он страдал из-за того, что нет теперь глаза за строителями.

– Как там, кладут ли? – печально вопрошал он.

– Кладут, кладут, лежи уж. Не кладут, а крышу кроют, – ворчливо отвечала Платоновна.

– Ну, плотники-то они правские. – Зозуля вздыхал. – Приварило меня, чаю я, приварило.

Его действительно приварило, хотя он и надеялся подняться. Но надеялся Зозуля лишь до тех пор, пока не почувствовал, что ноги у него задубели, отнялись.

– Отбегался, отшастал, – морщась, сострадал он себе. – Да оно, право, пора и честь знать… Как-то они без меня колоколенку возводить станут? А кресты-то, чай, и не позолотят. Ну да ладно, черненые. Эх, не достроил, не осилил. – И старик плакал от досады.

Не раз он собирался написать Андреичу письмецо, да адреса не знал, а очень уж ему хотелось подучить Неверова кое-чему. Однако, кроме завещания, Зозуля ничего не написал. Да и в завещании просил лишь похоронить на старом погосте, то есть на сельской площади, и чтобы в гроб ему кирпич под голову положили.

Скончался он тихо в первый день апреля. Схоронили его далеко от деревни, на новом полевом кладбище, правда, кирпич в гроб положили. Схоронили, помянули, заколотили дом и разъехались.

И как будто осиротел без Зозули валавский конец деревни.