Хам поджидал. Он выскочил в прихожую навстречу, на мгновенье замер, причем, казалось, и нос, и губы, и все лицо его в трепетном движении, печально улыбнулся, вытер полированным пальчиком выкатившуюся из одного глаза слезу и, тихо обронив:

– Ну вот, наконец-то, мой мальчик, наконец-то, – всхлипнул и ткнулся кабачком в грудь Неверову, издав звук, похожий на поскуливание. Такая преданность тронула Неверова. Он обнял Хама и легонько похлопал его по затылку.

– Ничего, старина, ничего. Как говорят немцы: Ende gut – alles gut.

– Наконец-то, наконец-то, – повторял Хам с содроганием.

Прошли в столовую. Неверов сорвал опечатку со своей двери. Комнаты пропахли пылью, воздух был сперт, архивность или музейность обволокли и усыпили обитаемые здесь предметы.

«Вот и я как одинокая крыса, – с грустью подумал Неверов. – Хоть бы Наташу сюда перетащить». Как посторонний стоял посреди кабинета, где не был без малого год. И это переживаемое отчуждение еще раз напоминало, что он не тот, не прежний, и что жить по-прежнему уже не сможет. И сердце тревожно ныло.

– Ах, мой академик, я приглашаю ужинать, – потирая энергично ладошки, из двери предложил Хам. – Наверно, закормили казенщиной?! А располнел, располнел! – Хам и ручками всплеснул, и в ладошки хлопнул. – А ведь я наказывал – зарядочку с обтиранием.

– Делал, делал, спасибо. – Неверов обхватил Хама за плечо, и они вместе вышли в столовую, где уже был приготовлен ужин с вином, а в камине жарко потрескивали березовые полешки.

– Ы-ых! Храмостроитель! – незлобно ощерился Хам. – Тоже мне – зодчий-реставратор! – Хам безнадежно махнул рукой, как бы говоря: горбатого могила исправит, но и больница – впрок.

Сели за ужин.

– …да, да, Евы уже нет, Евы нет, – вздыхая сокрушенно, ответил Хам. – Ушла Ева, уехала, не знаю куда. Не вынесла бедняжка режима. Да и то! – воскликнул с негодованием. – Быть всю жизнь в разлуке с сыном, a grass widow при живом господине! Нельзя так испытывать и терзать женскую плоть! Ушла. Ушла к какому-то ленинградскому писателю… А какая женщина – Рахиль! Иродиада! Сказала: хватит.

Неверов горестно покачивал головой; он, действительно, сознавал себя виновным перед этой женщиной, которая как необходимая вещь много лет постоянно была под руками.

– Пожалуй, хватит, да. Она, возможно, еще будет счастлива, а я для семейной жизни, похоже, и не гожусь.

– О, мой академик! Мы найдем такую ми-леночку!.. – причмокнув свои пальчики, воскликнул Хам. Но Неверов гневно поморщился – Хам подавился.

– Еще вопрос. – Неверов сосредоточенно помешивал в чашечке пенистый душистый кофе, заранее ощущая во рту приятную горечь. – Что случилось со Шлакбаумовым?

– Сам не знаю… не знаю. – Хам сокрушенно покручивал кабачком. – Дело не прояснилось. Экспертиза установила – лекарственное отравление. Шлак простудился, а лечил его свободный Вишняков… Увы, подозрение косвенно пало на беднягу, так что Шлакбаумова уже нет, а теперь и Вишняков как провалился. Говорят, в Кремлевке с инфарктом, но не знаю, не знаю…

– Уходят старики… – Неверов прикрыл глаза и долго так сидел неподвижно, пытаясь найти логическую связь между событиями. – Вот так, Харитон Иванович, – наконец внятно произнес Неверов, в прищур наблюдая за Хамом. Но Хам и носом не повел на Харитона. – Что ж, старина, и не навестил ты меня, а?

– Э, мой академик, в ваш желтый дом труднее проникнуть, чем в Белый. Ладно хоть, информация поступала… Это ведь для меня Неверов – гений со странностями, а для них – Ваня с приветом. Церковь строит, выгоняет почтенных партийных работников, кирпичи в машину швыряет, чистит мордасы медицинским работникам, а заодно и академику Шлакбаумову фонари вешает. Что это? Доказательства по всем параграфам. Попытался я, но нет – звезд во лбу не хватает.

– А как же Наташа, ведь у нее тоже на лбу никакой звезды?

– Эге, Наташа! Наташка – Македонский! Ей бы не биологом, ей гусаром быть! Она Министерство обороны индивидуально штурмом взяла! – Возбужденный Хам так и ерзал на стуле. – А я-то что?! Я знал, что мой академик и сам выход найдет, только бы дозы не принимал. Они ведь, медики, дубовые, ну что еще могут придумать?! Парализовать волю, свести на нет активность мышления, то есть мозгового треста – за счет этого организм сам и справляется с недугом – год, два, три. Главное, чтобы воля не вмешивалась, чтобы воля спала. Для того и укольчики, для того и таблеточки. А если ты не болен, а только со странностями, то ведь, действительно, того, двинуться можно – через год, через два, через три… Вот ведь какая алхимия. – Хам помолчал. – Ну а когда мой академик начал темнить, тогда я воскликнул: пусть они все сдохнут, но через месяц он будет дома – ошибся, между прочим, на пустяк…

– А тебе не знаком Харитон Новгородский? – тяжело и пристально Неверов следил за Хамом. – Нет. А консультант?

– О, консультант! – воскликнул Хам. – Он мне известен, к сожалению, через пять лиц, но имени не знал. Запомнить, запомнить – Новгородский. Только ведь, стерва, разве он назвал себя… Однако, мой академик, – Хам смиренно покачивал кабачком, – консультанту мы кое-чем обязаны, да берет, стерва, много… Но здорово же ты их надул, мой мальчик, этих долборезов! – Хам задрожал от восторженного беззвучного смеха. – Под колпак! Под колпак! Каков, а? Клюнули!

– Стоп! – Неверов даже чашку с кофе ладонью накрыл. – Хам, откуда тебе и это стало известно? Ведь об этом говорено лишь сегодня утром и без свидетелей.

– Иван Андреевич, ах, Иван Андреевич, сколько раз я говорил: я все знаю, сделать я не все могу, а знать – все знаю, подумаешь, вещь! – Он выпрыгнул из-за стола, открыл сейфик, достал пепельницу – точно такую, какая была у Неверова в палате, закрытая, что-то повернул, на что-то нажал – и пепельница заговорила. Это было не что иное, как беседа Неверова с секретарем Академии наук и представителем Министерства обороны.

– Да-а-а, – только и вымолвил Неверов. Он не спросил – как, каким образом, но для себя тотчас определил свое поведение и отношение к делу: – А знаешь, Хам, я ведь действительно надул их. Но вот теперь как выкручиваться – не знаю.

Хам прыснул от смеха и задрыгал под столом ножками.

– Ой, уморил, ну, не могу!.. Откуда выкручиваться, зачем выкручиваться?! Живи, служи, работай! Ведь не из Владимирки выскочил, а из дурдома! Мало ли что наобещал! Не развешивай уши! – Резко лицо Хама обрело строгость. – Запомните, академик, одно: оставьте другим ваше богостроительство. В следующий раз вам уже не удастся посадить ворон под колпак. Все что угодно, но не реставрация. Взорвите случайно бомбочку – простят, реставрацию – не простим. Правда, вы и здесь ловко вывернулись: фундаментом, мол, воспользовался, лаборатория… Но ведь, мой академик, вы же знаете, что на старом фундаменте ничего, кроме церкви, не построишь. А за такое созидание вы получите не казенные дотации, а, скорее, казенные харчи. Это я вам говорю – Хам… Да и что это, черт меня возьми, получается! – вновь запальчиво воскликнул он. – Андрей революцию вершил, Андрей новый мир строил, а сын народ охмуряет! Ведь та сущевская столетняя ведьма, то есть дура, по ночам ходит к пирамиде Неверова и молится на нее! На что похоже?!

Хам умолк, умиротворенно прикрыл глазки. Неверов был доволен, что его планы-идеи восприняты за околпачество и что, действительно, с практической стороны не так уж и важно, будут ли осуществлены его теоретические догадки или нет.

– Пропасть, пропасть, на что похоже, – между тем, хихикая, продолжал Хам. – Послушайте, Неверов, а может быть, вы в секту вступили?.. В секту – нет. Так, может, вы крещенье водное приняли, признав Лжеспасителя за Мессию?.. Нет. Так может быть, вы хоть этот бред новозаветный читали? Нет… О небо – свой человек! Так зачем же реставрация?! Ах, шалунишка, ах, шалунишка… А ведь то ли дело – двадцатые годы, – задушевно балагурил Хам, – идешь по улице – чик-чик, крестики сшибают, а на фонарном столбе чучело попа за горлышко подвешено. Жаль, факт, что чучело, а все же – сердцу ликованье. Желаешь в кабак или в кинематограф – входишь в расписную пасть самого дьявола. Мило, право, мило. Да – это было главное завоевание по части народного освобождения от поповских цепей, от раболепия и всякого лжеспасения. И до сих пор – главное. А Неверов, ах, мой академик, ах, реставратор, ах, шалунишка…

Казалось, Неверов дремал и сквозь дрему улыбался. Но то была лишь маска, обретенная в больнице, маска, которой он владел теперь в совершенстве. Неверов наблюдал и думал… А думал он о французском самолете, потерпевшем некогда аварию, и о девочке, которая в бессознательном состоянии невредимой опустилась на землю с высоты двух тысяч метров. Он без колебаний верил – это и явится первым вопросом, на который он даст ответ, что и позволит ему спокойно заниматься дальнейшей разработкой его главной темы, темы всей его жизни.