Все в мире шло своим чередом: как и прежде, люди жили, делая каждый свое дело. Каменщики вооружились топорами – стали плотниками: живо поставили стропила на четыре ската, связали слегами, обрешетили крышу и временно покрыли толем. Зозуля поуспокоился – дожди не повредят, строение под крышей – и дал волю своему недугу, слег в постель окончательно. Платоновна топила печи в пустом доме Неверова, своевременно протирала пыль и поливала буйно цветущую герань. Все путем: кончилось лето, уехал и Харлампий Иннокентьевич, прозванный в деревне Полоротым. Придет весна, пригреет солнышко – приедут дачники. А пока сей, дождь, поливай на будущий урожай…

Трудно было узнать, как протекает жизнь в доме 144 г по улице Льва Толстого.

В своей однокомнатной квартире по улице А. Эйнштейна напряженно трудилась Наташа. Она приняла советы Неверова: забросила все второстепенное, общеобразовательное, занималась специальными и высшими науками. Обязаловкой ее не обременяли. Молодой доктор наук Волгин своевременно на ученом совете доложил, что Валуева – феномен и что уже теперь по специальности она может защитить звание кандидата наук…

И Москва, пожалуй, не изменилась, если не считать, что многие обитатели просвещенной столицы чаще прежнего с тревогой стали посматривать на небо да пристальнее всматриваться друг другу в лица, точно отыскивая или узнавая кого-то в массе, но все это молча, даже без шепота.

По-прежнему в Театральном переулке или вокруг первопечатника Ивана Федорова толчется по субботам и воскресеньям черный книжный рынок – поднялась в цене до пяти номиналов приключенческо-детективная и сексуальная проза. Здесь же прогуливаются и живые детективы, да и сами книгопродавцы и книгообменщики таинственно, с поднятыми воротниками тихо рекламируют и выспрашивают товар… А вот в Банном переулке, за двумя углами от проспекта Мира, голоса не приглушают – здесь громогласно вершатся квартирные проблемы: съезд, разъезд, обмен, размен, купля, продажа, с пропиской, без прописки, с придачей или с прикупом. Точно на восточном базаре, взывает живая реклама:

– Пригород на город, пригород на город…

– С удобствами, с удобствами, зеленую зону, зеленую зону, два человека…

– Метр 350, метр 350 с пропиской, однокомнатную, двухкомнатную, метр 350…

По-прежнему снует с авоськами и сумками воскресная Москва, а миллионы проезжающих и приезжающих на буднях увозят продукты питания туда, откуда неделей раньше эти продукты питания были привезены в Москву. Словом, все течет…

А между тем с тех пор, как Неверов пожал руку Шлакбаумову и оба они сели в «Чайку», которая, увы, развернулась в сторону Лысогор, с тех пор минули месяц и еще два дня. За это время Неверов на собственной практике познал закон: свобода есть сознание необходимости. Как только он осознал необходимость, вытекшую из собственного бессилия, так он почувствовал себя свободным – и успокоился. Вне науки академик оказался слишком слабым, чтобы силой разрушить навязанную ему необходимость. Кроме капризов по мелочам, он ничего не мог выставить. И ученый капризничал, капризы его удовлетворяли, что и помогало в какой-то мере сохранять от разрушения собственную личность. Безмолвная обслуга педантично выполняла его требования, правда, кое-какие требования не выполнялись: по-прежнему дверь запирали, не было и связи с внешним миром.

Небольшая высокая комната со слепым окном, тихая массивная дверь с глазком; стол, стул и кровать – все намертво вмонтировано в пол. С одной стороны от двери шкафчик в стене, с другой стороны – туалетная комнатка, но без зеркала. В этих стенах и провел Неверов месяц и еще два дня.

Здесь все подчинялось тишине, хотя нередко откуда-то доносились приглушенные крики. Первые дни Неверов лишь пожимал плечами, когда обслуга – мужчины в белых халатах, женщин здесь не было – буквально не реагировала на его вопросы. Можно было подумать, что все здесь глухонемые. И только лечащий врач был словоохотлив, но и тот ухитрялся не отвечать на задаваемые ему вопросы.

Накануне лечащий врач известил, что профессор Кроль прибыл из командировки, так что он и займется Неверовым сам, и что вскоре, видимо, а может быть, и тотчас соберется консилиум, чтобы решить все, что касается его лечения.

Неверов позавтракал, составил грязную посуду на полку в шкафчик, когда услышал, как с посапывающим вздохом дверь открылась. Он повернулся и – невольно усмехнулся: трое из обслуги выстроились плечом к плечу, словно оружие притянув к груди спинки стульев. Послышались шаги в уличной обуви. Первым в палату вошел доселе лечащий врач. Он услужливо склонил голову, как бы встречая гостей. Заложив руки за спину, быстро вошел невысокий, но крепкий мужчина в очках тоненькой золотой оправы. Следом за ним более степенно, обмундированный во все белое, медицинское, вошел – Хам. Он на некоторое время задержался при дверях, обвел взглядом помещение, поморщился и, точно в недоумении, уставился на Неверова, который, хотя и был крайне поражен, однако чуть не прыснул от смеха – так нелепо торчала медицинская шапочка на кабачке. Хам, показалось Неверову, солидарно или заговорщически подмигнул и быстро прошел вперед. За ним последовал лечащий врач. Трое безмолвных внесли стулья, поставили их один к одному, бесшумным строем удалились, не забыв, однако, закрыть дверь.

– Присаживайтесь, Иван Андреевич, – предложил в золотых очках, сел сам, и все сели. – Я – Кроль Павел Борисович, заведующий этим учреждением, – пальцем он описал в воздухе полукруг. – Отныне вы будете под моим наблюдением…

– Что все это значит, объясните, что это за безобразие?! – раздраженно начал Неверов. Хам перекосился, высунул из обшлага кулачишко: прикуси, мол, язык, ирод.

– Так, так, какое безобразие? – Кроль развернул ухо. – Что вы имеете в виду, товарищ Неверов?

Неверов лишь на мгновение замешкался, соображая, что бы значил кулачок Хама. И решил: значит, бунт поднимать не время, значит, надо выждать – Хам предусмотрителен, Хам не ошибается. И Неверов повернул свое возмущение на частности.

– Безобразие, – пробормотал он. – Даже если я болен и нуждаюсь в медицинской помощи, не забывайте, что я академик. Втиснули в эту клетку, изолировали… Да у меня нет элементарных условий для работы, я не в состоянии сосредоточиться. Это же тюрьма…

– Так, так, так, – поддакивал Кроль. Он остановил Неверова жестом руки и предложил: – Перечислите более конкретно ваши претензии и требования. Что вы хотели бы?

– Палату, которая бы соответствовала моему психическому состоянию и запросам. По требованию литературу – для работы. Я должен поддерживать прямую связь с институтом, видеться с близкими мне людьми. Но прежде всего я хотел бы повидать доктора Вишнякова, под его наблюдением я находился, ему я доверяю…

– Надеюсь, что вы доверитесь и мне? – строго улыбнувшись, парировал Кроль. Хам поддакнул кивком головы.

– В общем, пока у меня нет оснований, чтобы не доверять вам, – невольно согласился Неверов. – Я вас впервые вижу.

– Ну и отличненько, – Кроль все понимающе вскинул голову. – Итак, – четко продолжил он, – вспомним гуманный закон медицины: врач должен избавлять от недуга одинаково как аллаха, так и феллаха. Это завещал нам великий Гиппократ… Сегодня же вы будете переведены в двухкомнатную палату – лучшим не располагаем, – но это лишь потому, что вам необходимы условия для работы. Все, что вам понадобится, вы получите. Но связи и встречи с близкими от меня не зависят, потому что вы академик, а не феллах. Вы, как личность, не укладываетесь в рамки просто личных отношений с доктором Вишняковым, пожалуй, вы встретитесь… И помните, вы – академик, необходимый нашему отечеству, а может быть, и всему миру, поэтому прежде всего мы обязаны позаботиться о вашем здоровье. Мы должны вас вылечить…

– От чего? – с робкой усмешечкой спросил Неверов.

– Действительно, от чего? – Кроль удивленно вскинул брови. – Мой коллега, – он склонил голову в сторону лечащего врача, – считает, что у вас функциональное расстройство центральной нервной системы, как остаточное, но прогрессирующее явление, то есть отрыжка после автомобильной катастрофы. Видите, мы не скрываем, мы откровенны.

– Да, но и я…

Кроль, жестом руки повелевая помолчать, умиротворенно прикрыл глаза.

– Я склонен согласиться с коллегой… Но позвольте вас спросить: над чем вы намерены работать?

Хам поджал губки, пошмыгал носом.

– Простите, это не входит в вашу компетенцию.

– О, вы меня не поняли, товарищ Неверов. Вас волнуют вопросы физики, математики или, ну, скажем, вопросы церковного строительства, реставрации?

– Я ученый.

– Так, так, так, – поспешно согласился Кроль. – А постройка храмов – это ваше хобби, так следует вас понимать?

Неверов задумался. Невольно вспомнилось прошедшее лето. Действительно, было что-то в сущевском периоде неясное и самотечное.

Кашлянув в кулачок, доселе молчавший Хам спросил:

– Скажите, товарищ Неверов, как вы полагаете, есть ли в пространстве сила над человеком, ну, если хотите абстрактно, которая бы влияла на биосферу, стимулировала бы и регулировала бы, скажем, ее существование?

– Бесспорно, такая сила есть. – Он хотел пояснить: космическая энергия и т. д., хотел растолковать собственное понятие, но спохватился – и воздержался: кому толковать, Хаму? – лишь повторил: – Бесспорно.

– И силу эту можно назвать сверхъестественной? – с перекрестной поспешностью продолжил Кроль.

– Да, – механически отозвался Неверов.

– И вы преклоняетесь перед этой силой?

– Да, – ответил Неверов, но решительно пояснил: – Я открываю ее.

– Так, так, так. – Кроль вынул из кармана сигареты с фильтром, легонько бросил их на стол, предложил закурить. – А скажите, Иван Андреевич, если отвлечься от научных категорий, терминологии и перейти на простонародное восприятие и толкование, можно ли эту силу назвать – Богом?

Неверова уже раздражали вопросы, но он подпал под то самоунижение допрашиваемого, когда ответы свои допрашиваемый считает обязательными и необходимыми не для собственного спасения или оправдания, но как факт самоутверждения: не думайте, мол, я не из тех, которые молчат или говорят глупости, нет, я лучше, чем вы думаете, более того, я даже хороший, потому что хорошо отвечаю…

– Слово «хлеб» звучит и пишется на разных языках по-разному, но хлеб пока нигде не выпекают из цемента… Называйте как хотите.

– Так, так, резонно, резонно… Следовательно, субстанция Бога может лечь в научную основу?

– Все может быть, – устало ответил Неверов и усмехнулся, намереваясь все же развить и прояснить свою мысль, но Кроль воскликнул:

– Отлично! Какая логичность и последовательность! Мы не признаем на облаке дедушку с бородой, но Христа признать можем, как субстрат всеобъемлющей силы!

Неверов от удивления и очки снял. Весь диалог нелепо вдруг обернулся в парадокс. Когда же он понял все это и надел очки, чтобы тотчас и возразить, Кроль быстро поднялся со стула – и все поднялись – и обратился к Хаму:

– Как вы считаете, товарищ консультант?

Хам звучно чмокнул губами.

– Все ясно. Достаточно, товарищ Кроль.

Двери открылись, и коллеги гуськом направились к выходу. Неверов надеялся как-то уяснить свое положение, тем более рядом был всемогущий Хам, но все кончилось нелепо – они уходили. Наконец спохватившись, видя, что сейчас и закроется дверь, он окликнул:

– Хам!

Все трое медленно повернулись, все смотрели на Неверова как на чудака по меньшей мере.

– Это вы меня так? – с удивлением и укором спросил Кроль. – Нет. Его? – и указал пальцем на Хама.

Неверов кивнул: да.

– Простите, – учтиво сказал Хам, – не Хам, а Харитон Иванович Новгородский, консультант по нервно-психическим заболеваниям.

И опять почудилось Неверову – Хам подмигнул заговорщически. Неверов застонал и беспомощно опустился на стул. Хотелось плакать. Дверь бесшумно затворилась – и на запор…

«А ведь со мною, действительно, что-то происходит, я болен – ни мысли, ни воли», – содрогаясь, уже в слезах думал Неверов.

Да, происходило что-то противное: почему не возмутился самим фактом водворения в лечебницу, с какой стати начал пенять на быт и условия? Но даже в одиночестве он не в состоянии был ответить – почему, с какой стати? Неверов вдруг до осязания понял личную незащищенность, щит науки как будто навсегда был утрачен. С содроганием он думал, что вот теперь вся его последующая жизнь будет зависеть от доктора Кроля… Появление и поведение Хама вообще казалось верхом нелепости, Неверов уже сомневался, а Хам ли то был? А если это галлюцинации? А если… И слезы, слезы катились по размягченным щекам академика.

Действительно, творилось невероятное, и это невероятное не поддавалось анализу. Вся логика рушилась при первом же столкновении внутреннего личного состояния с внешним поведением… Неверов сознательно заискивал даже перед обслугой, не говоря уже о Кроле. Его перевели в двухкомнатную палату со светлыми окнами (хотя и за решеткой) в больничный двор, малейшее его требование тотчас предупреждалось, с ним обходились любезно и учтиво, его лечили, о нем пеклись, а он часами просиживал за столом, но ни одна светлая мысль не посещала его: хаос, пляска словесной шелухи – и только. Он не мог хотя бы сосредоточиться, чтобы уйти из этого мира, и ото дня ко дню осознанно утрачивал остатки воли… Он суетливо закатывал рукав или расстегивал и спускал кальсоны, когда трижды в день к нему приходили делать укол. Он понимал, что даже здесь угоднически суетится, но ничего не мог поделать с собой. Понимал он и то, что за малейшую услугу благодарит низкопоклонно, с самоунижением. И это вопреки сознанию повторялось и повторялось.

Прошло еще полмесяца. Ежедневно его навещал Кроль. И ежедневно с утра Неверов намеревался спросить, а кто же такой – Харитон Иванович Новгородский? Почему до сих пор не навестил Вишняков? И главное, когда же наконец закончится курс лечения?.. Но приходил Кроль – вопросы блекли, глупели, обесценивались; Неверов робел, точно боялся потревожить делового человека или показаться наивным, навязчивым, и всякий раз с какой-то стати начинал жаловаться на слабость, на недомогание или нес околесицу, отвечая на нелепейшие вопросы Кроля. А тот, например, вдруг спрашивал: «Кто сегодня ночью к вам приходил?» (И Неверов пытался вспомнить, а кто же, действительно, приходил?) или: «Долго ли просуществует вымощенная гранитом Красная площадь?», «А может ли человек ходить пешком по воде?» и т. д.

Сознавая себя беспомощным, Неверов все чаще тихо и безутешно плакал, после чего клонило в сон. А спал он как никогда – добрую половину суток.

Прошло еще две недели, когда перед обедом, как снег на голову, объявился Вишняков. Но что это была за встреча: как жидкий куль обвис на руках Неверова старик – куда и девалась его энергичность.

– Ах, мой милый, ах, дорогой мой, как же это так, как же? – роптал Вишняков в плечо Неверову. И тотчас, почему-то шепотом, предупредил: – Разрешили, всего на пять минут разрешили.

И это пятиминутное предупреждение, возможно, и заставило Неверова сосредоточиться, взять себя в руки. По крайней мере, он тотчас – и тоже шепотом! – сказал в ухо Вишнякову:

– Успокойтесь, успокойтесь, я ведь ничего, я здоров… Передайте моим и Наташе, где я, и скажите, что я непременно хочу их видеть…

Они сели к столу, вздыхали, улыбались друг другу, но по делу так и не поговорили. Время истекло. Вошел медбрат со шприцем в руках, бесцеремонно объявив, что режим нарушать не следует. Прощаясь, Вишняков шумно вздыхал, пятился к двери и подмаргивал одновременно обоими глазами: крепись, мол, все будет хорошо, все исполню, все сделаю…

А накануне Нового года так же неожиданно вдруг объявилась Ева. И эта встреча прошла нелепо, слезливо, хотя и длилась не пять, а десять минут. Ева не давала ему говорить. Неверов не противился, он понял, что она пришла высказаться. Она страждуще припадала к его груди, слезы текли и текли по щекам, но в то же время она шептала еле слышно, безостановочно и заранее продуманно:

– Иван Андреевич, Ваня… я тебя любила, я тебя люблю, я уезжаю навсегда, ты меня не увидишь… нет, нет, не спрашивай, куда и зачем, и почему, молчи, молчи, слушай… откажись от уколов, проси заменить таблетками, а таблетки не глотай: под язык, а потом в унитаз… понял, Ваня? Понял? Запомни: откажись от уколов, таблетки не глотай, делай хорошую зарядку и обтирайся холодной водой. Запомни, запомни это…

И этот шепот «запомни, запомни» насторожил Неверова. Он легонько стиснул Еву, сказал неуверенно:

– Не уезжай, не надо…

– Молчи, молчи… так будет, и я не вольна. Прощай… и ни слова, ни слова.

В последнюю минуту, когда медбрат уже остановился за дверью, он шепнул Еве:

– Скажи Наташе, чтобы пришла.

– Она придет, обязательно придет… Люби ее, люби, – Ева горько заплакала, – люби ее, Наташа – твоя дочь… молчи, молчи – она твоя кровная дочь…

На этом и расстались. Неверов настолько был поражен, что даже не запомнил, как ушла Ева, как ему сделали укол. Он стоял, придерживая спущенные кальсоны, и плакал – беспомощность и страх.

Слова Евы он запомнил твердо и навсегда, понял твердо и то, что встреча, действительно, была прощальной, что Еву он не увидит и что на этот раз, возможно, впервые она была искренней и откровенной.

После укола и обильных слез Неверов крепко уснул, и впервые за всю свою жизнь он видел себя во сне двадцатипятилетним кандидатом наук и ее – Катю. Все те далекие дни, проведенные вместе, пережил он заново в одном сне. И восстанавливались подробности, просыпалась память, после чего не могло уже быть сомнений: Наташа – его дочь…

Когда Неверов проснулся, то еще долго лежал неподвижно, не в силах сообразить и понять, откуда пришла весть о дочери – из сна, или же об этом все-таки говорила Ева, или и это все бред?

* * *

Неверов пожаловался, что у него болит тело от уколов. Кроль без заминки предложил заменить уколы таблетками: четыре раза в день по две таблетки.

Трудно оказалось на глазах «глотать» таблетки. Мучило сомнение – сейчас и разоблачат и пристыдят, посадят на иглу. Когда же наконец он запил и вторую, то даже раскрыл рот перед медбратом, на что тот лишь невесело усмехнулся.

Еще некоторое время Неверов прохаживался с таблетками под языком, затем умышленно перепачкал руки и только после этого отправился в туалетную комнату, где и смыл таблетки в канализацию. Далее пошло проще: научился глотать одновременно по две таблетки и даже разговаривал с таблетками под языком.

Уже недели через две Неверов почувствовал, что челюсти его сжимаются упрямо.

Внешне он оставался прежним, жаловался на недомогание и на отрыжку после таблеток, но однажды безо всякой надежды и определенной цели он сел за стол – и, как бывало, погрузился в работу… Когда же ему принесли обед, он так свирепо глянул на служителя, что тот уже был готов применить самозащиту.

– Принесите мне кофе! – резко приказал Неверов. – А впредь извольте не мешать, когда я работаю, не мешать!

Такое поведение чуть было не стоило ему иглы, но теперь уже его трудно было обойти…

Жданно, но негаданно пришла и Наташа. На сей раз не было слез – оба смеялись. Однако Неверов тотчас отметил, что Наташа излишне возбуждена: резки движения, нервный смех, поддергивание рукавов халата, точно она собиралась врукопашную.

– Ты что, в чем дело? – усаживая ее на стул, попытал Неверов.

– А! В чем дело… Я им устрою веселую жизнь! Я на них крыс напущу! Десять минут! – Она даже вскочила со стула, но Неверов осек ее:

– Тихо, тихо, не то здесь оставят… Надо кое о чем переговорить.

– Надо не говорить, – тихо ответила она, – а что-то придумывать и делать, иначе отсюда долго не выбраться – год как минимум.

– Я уже придумал, – Неверов согласно прикрыл глаза и сунул в рукав Наташи плотно скрученный лист бумаги. – Там все написано… Главное, чтобы меня посетил представитель Министерства обороны, как можно скорее.

Кивнув, Наташа резко вскинула голову, высокий лоб обнажился, сверкнул белизной. И Неверов до боли ощутил удар в затылок, бледнея, он застонал. «Дочь, дочь, дочь», – мысленно повторял он и чувствовал, что сейчас же, сию минуту и закричит изо всех сил: дочь!

– Иван Андреевич, что с вами? – испуганная Наташа схватила его за руку. Он приоткрыл глаза и насильно улыбнулся.

– Не то, от чего лечат, нет, нет, успокойся. Я вспомнил Еву…

Наташа села на место, насупилась. После этого разговор не вязался, так что вполне хватило отведенного времени.

Однако Неверов все же узнал важные для него обстоятельства: неожиданно скончался Шлакбаумов. Вишняков не звонит, на звонки не отвечает, точно в воду канул. Все сведения идут от Хама, который лишь сокрушается, уверяя, что не в силах что-либо предпринять.

Неверов понял – все будет зависеть от Наташи. И он поверил: Наташа проявит характер, Наташа пробьется, Наташа преодолеет, Наташа…

Внешне несобранный, Неверов строго соблюдал режим и напряженно работал. Дни летели, и он не поверил себе, когда вдруг обнаружил, что после Наташи минул еще месяц. Он встревожился, опечалился, решив: и Наташа бессильна. Но в тот же день в неурочное время в палату пришел Кроль. Он был строг и официален. Он сообщил:

– Товарищ Неверов, из Министерства и Академии наук товарищи завтра в десять утра желали бы вас навестить. Вы сможете их принять?

Неверов вздрогнул, Неверов возликовал, Неверов готов был нахально засмеяться, однако он скептически пожал плечами, подумал и ответил с напускным безразличием:

– А почему бы и нет? Пожалуй. Но в таком виде… – Неверов тряхнул по-шамански рукавами халата. Кроль иронически усмехнулся, заметив:

– Здесь больница, товарищ Неверов, а не резиденция папы римского.