В тот вечер, когда Зозуля жданно явился на чашку чая и Неверов поделился с ним нахлынувшей идеей, старик и слушать не хотел, да и ушам не верил – ну что гугнит человек: восстановить церковь! И чтобы тотчас и окончательно подсечь, сшибить спесь с Неверова, Зозуля весомо объявил:
– Оно хотя и невелик храм и фундаменту класть не надо, а денег все одно уйдет не мене, чем на дом ушло, а то и втрое. – И старик выставил бородку, как бы говоря: ну, чай, не князь, не тряхнешь калитой.
– А если деньги будут? – испытующе щурясь, наседал Неверов.
– Ну а ежели деньги будут, то власть лысогорская ни в коем разе не позволит. – Уж в этом-то Зозуля не сомневался.
– А если и власть позволит?
Зозуля отворотил лицо, будто и слушать не желал, взялся даже за чаек, но по всему видно было, с каким напряжением обдумывает он ответ. И дрогнул старик:
– Ну, коли вся, то, ядреная масленица, обретаю струмент и тряхну стариной – класть стану.
Наташа засмеялась:
– Дедушка Зозуля, чай, до Масленицы ждать долго!
Дед хмыкнул самодовольно.
– Я Зозуля, а ты – козуля… Мне хочь завтра и Масленица: куплю четвертинку. Платоновна блинов напечет…
И все-таки известие для старика оставалось не больше чем шуткой. Но когда Зозуля услышал, что-де на площади свалили машину кирпича, когда он сбегал на площадь, где собственными глазами увидел кирпич, старый на некоторое время точно лишился рассудка и дара речи. На площади из кучи он взял один кирпич и побрел к Неверову. Того не оказалось. Дома Зозуля положил кирпич на стол, сел подле да так и просидел безмолвно до скончания дня. А утром ни свет ни заря отправился за три километра на центральную усадьбу – к кузнецу. Возвратился к обеду с инструментом. С того дня его точно подменили: важность и деловитость появились во всем его облике, куда и девались словоохотливость и старческая шустрость.
Завоз кирпича поразил не только Зозулю, все сущевцы насторожились, притихли и выжидали – что-то будет. Поутру, выгоняя скотину на пастьбу, бабы без уговора собирались на площади, тихо переговаривались или молча, угрюмо созерцали кирпич, точно перед ними не новый строительный материал, а развалины храма, где под грудами щебня погребены и покоятся их родные и близкие.
Что-то трагичное вселялось в сущевцев.
А когда в августе явились и подряженные леваки, немедля потребовали задаток, а получив задаток, тотчас напились, Зозуля от расстройства чуть было не слег в постель.
– Ах, работнички, ах, сволочи, ах, сукины сыны! – костерил он почем зря. Но каково же было его разочарование в себе, когда, поднявшись до стада, он нашел мастеров на площади: они уже и фундамент старый очистили и обильно смочили его водой, и раствор цементный приготовили – сидели, перекуривали, чтобы затем приняться за работу без разгиба.
– Здорово были, мужики, – стараясь не греметь завернутым в фартук инструментом, поздоровался Зозуля. – И надоть – продрых, – пробубнил он в укор себе.
– Доброго здоровьица; здорова, дед, – вразнобой отозвались мужики. И кто-то предложил: – Садись, пожабай.
Всего мастеров было восемь. Старшего, или старшого, Зозуля знавал – лысогорский каменщик Фролов, уже лет пять на пенсии он ходит по деревням: кладет печи, подводит под дома фундаменты. Остальные – мужчины средних лет, от 30 до 50, – вместе собрались впервые, но отдельно все друг друга знали. Двое – инвалиды второй группы, трое в отпускное время решили подработать, а еще двое из соседнего села – эти успевали работать и в колхозе, и на стороне. Словом, артель, деловая, молчаливая. Имелись, правда, и охотники поговорить: из Лысогор Миха Котов да сосед по селу – Степан Кумакшев.
– Что, Зозуля, али на вспомощь прибыл? – поинтересовался Степан.
– Надо бы, да только вряд ли, стар я, голова. Хочь попетушусь, – уклончиво ответил Зозуля, хотя и надеялся утереть кое-кому нос. – Ты, чаю, знаешь, я ее изначально и ставил.
– Отколя мне знать, – Степан засмеялся. – При мне она здесь и не маячила.
– Ну так, чай, слыхал, – настаивал Зозуля.
– Хреновато, дед, строил, вот и развалилась, – подмигивая, поддел Миха Котов.
– А ты, чиж, в дуду не дуди, а то возьми враз, да и лопнешь, – осадил Зозуля. – Поди глянь фундаменту, поучись, как класть, а тогда и языком ботай. – Зозуля уничтожающе хмыкнул. Все засмеялись.
– Это факт, – поддержал Фролов, – аккуратно работали, за совесть. – Он поднялся, глянул вокруг поверх деревни – солнышко всходит, коротко зевнул и степенно распорядился: – Кончай ночевать. Айда. До обеда хоть в кладку вывести.
Разошлись по фундаменту. Двое сновали с кирпичом и раствором… Колупали молчком да с сердцем; и действительно, к обеду только-только выровняли фундамент и уже по уровню погнали первый ряд. Изозлились, но были довольны: теперь-то дело споро пойдет.
После обеда началась настоящая кладка. Встали парами – один на внутреннюю нитку, другой на наружную, И началось: шлеп-стук, шлеп-стук; лопатой раствор на стену – бух-бух, мастерком растащил и – шлеп, шлеп, шлеп; в середину и половняк, и битый. И пошло, и пошло, без разгиба, без отдыха – шлеп-бух, шлеп-бух…
Зозуля с мастерком в руке только глазами хлопал, наконец, опомнившись, завопил:
– Ироды, креста на вас нету! Да это что вы творите, сукины сыны?! Али так кладут?! – Он коршуном налетел на одного, но тот матюшком отшугнул его. Старик к Фролову: – Что творишь, нешто для скота кладешь?!
Фролов медленно выпрямился, легонько отстранил Зозулю, строго сказал:
– Уйди, не мельтеши.
Зозуля попытался было пристроиться, чтобы и самому вести кладку – путем да ладом, но всюду мешал, всюду на него рыкали. С тщанием он успевал положить несколько кирпичей, как его настигала пара, и Зозулины кирпичи смешивались, накрывались другими. Он отмечал крестиками положенные им кирпичи, клал еще несколько, выравнивал, выстукивал по правилу, отходил, чтобы полюбоваться со стороны, но подоспевшая пара вновь накрывали его работу, обезличивали. В конце концов Зозуля отошел на расстояние и присмотрелся: от неряшливой кладки у него зарябило в глазах, и он ужаснулся, решив, что это и есть настоящее фулюганство. С этим убеждением он и поспешил к Неверову, чтобы доложить.
Неверов работал. Тщетно покрутившись вокруг дома, расстроенный Зозуля приплелся назад. Мужики курили. Зозуля тихо присел рядышком и тоже закурил.
– Что, дед? – Котов хохотнул. – Побегал – и покурить не грех, а? – Зозуля молчал. – Что молчишь, старый?
– Об чем калякать? – Зозуля сокрушенно вздохнул. – Ты скажи, пошто так негоже строишь?
– Как это негоже?! – зашумел Котов. – Смотри, сколь махнули!
Но Зозуля точно не слышал Котова, он уронил окурок и повторно безутешно вздохнул:
– Бывало, кирпичик к кирпичику. Известочка, что твоя сметана. По уровню, по отвесу…
– А теперь, Зозуля, глаз ватерпас, хрен – отвесная доска, – гыкнув выдал Степан.
– Вот-вот, охальник…
– Э, дед, – ввернулся и Котов, – крыловские времена прошли! Вы эту коробочку артелью, поди, с полгода мусолили?.. Во! Год на все! Знамо, по кирпичику! А нам кладку за месяц-два надо завершить. За что нам тут год колупаться!
– Дурак ты, Миха, ей-пра, дурак! – резко отрезвил Зозуля. – Как есть басурманин! Да неужто в единых деньгах, в едином животе человек… Надоть, чтобы светло да радостно на свое дело глядеть. А ты поглянь, поглянь – конопатить надо. – Зозуля от досады даже сплюнул. А все опять же засмеялись.
– Стало быть, кладем под штукатурку, – включился невозмутимый Фролов. – Кладка на цементе, с песком, не известь десятигодовая…
– Усек ли, дед? А нет, так я растолкую! – Котов так и оскалился весело.
– И что, голова, скалишь, чай, не кобеля слопал, – огрызнулся Зозуля. – Работу работать с душой надо – и весь тут сказ.
– А по мне, душа – хрен с ней, лишь бы деньгу сшибить. – Котов перестал скалиться, видимо, задели слова Зозули. – Мы вам такую храмину отгрохаем – сто лет стоять будет.
– Удивил, голова! Сто-то лет рубленый дом стоит. – Зозуля печально покачал головой. – Нет, парнишки, мы лепше работали, с душой. А деньга – о деньге мало думали, абы прохарчили…
– Кончай ночевать, – напомнил Фролов. – Пошли…
Зозуля повздыхал, покрутился около и принялся полегоньку подносить кирпичи – по два кирпича за ходку.
Миновал день, другой. Старик, казалось, смирился с мастерами и с нелепой кладкой. Дни напролет он суетился на стройке, точно был всамделишный подручный. В конце концов начал даже восхищаться, как хлестко, без устали работают парнишки – на глазах стены растут. Но когда пошла фигурная кладка, Зозуля вновь взъярился: он ругался, топал ногой, грозился каждого избить палкой.
– Эть, что удумали, басурмане! Нетесаным кирпичом вязать. Да кто же вам такое позволил, тать проклятая! Скажу Ивану Андреевичу, чтоб, окромя задатка, и денег не платил!..
И понес, и понес. Но опять на него не обращали внимания, усмехались или хмурились – надоел. Наконец Фролов предложил кирпич и кирку:
– Уймись. Вот, отбей четверть угла.
Легонько, для метки, а затем покрепче Зозуля тюкнул по кирпичу: угол не подавался, а кирка звенела, точно бил Зозуля по голышу. Когда же он с размаху врезал по метке, кирпич развалился в другом месте.
– Вот так, паря, – укорил Фролов. – А теперь стеши треть кромки.
Специального камня для тески не было, но можно было и на кирпиче. Однако как ни пытался Зозуля стесать кромку – ничего не вышло. Он вздохнул и виновато обвел взглядом окруживших его мужиков.
– Вот так, дед, это тебе не сырец, – нравоучительно пояснил Котов. – Из нашего кирпича много не навяжешь. Такой кирпич только на прямую стену, только прямолинейно.
– Линейно, – пораженчески согласился Зозуля. – Ну, коли так, валяйте линейно… Отдохнуть пойду, что-то ломает, никак к дождю…
Дома он тотчас взялся за кирпич, который так и лежал у него на столе. Но и этот не подавался теске, хотя и тер он его на точильном круге. И тогда Зозуля сделал успокоительный вывод: «А что, из такого голыша авось дольше простоит. Ладно уж, как сладят».
С тех пор Зозуля выполнял роль ворчливого инспектора. Но хорошо было наблюдать, пока каменщики не поднялись на леса. Когда же взмостились, когда кирпич и раствор приходилось поднимать на веревке через блок, а взбираться на леса по шаткой лестнице, – доступ Зозули на верхотуру сократился до крайности, без посторонней помощи он не мог взлезть, да и по лесам без помощи не мог… Накануне он было самостоятельно полез наверх, поднялся на три приступа, да и свалился с лестницы навзничь, так что и домой его под руки увели. А вот, поди же, поднялся и костыляет: инспектировать.
Пока с лесов наблюдали за Зозулей, не заметили, как с другой стороны под леса бесшумно подкатила вороненая «Чайка» с белыми шелковыми занавесочками на стеклах. Из машины выбрался статный молодой мужчина в плотном спортивном свитере, приветливо помахал рукой:
– Здравствуйте, товарищ Неверов! Мы к вам в гости – спускайтесь, – и покивал рукой к себе вниз.
Неверов прищурился без очков, присмотрелся: нет, человека этого он не припоминал, – и надменная усмешка скривила рот. По марке машины решил, что «гости» из обкома – не ниже. «Ну и что, – рассудил он, – и я ведь тоже не счетовод».
– Иван Андреевич, товарищ Неверов, вы слышите! – Мы к вам приехали! – громче воззвал в свитере.
– Что же из того? Что вы кричите – я ведь не глухой, слышу. Зачем пожаловали – докладывайте. – Неверов недобро усмехнулся, невольно припоминая и все предыдущие визиты.
Всякий раз, стоило Неверову лишь появиться на стройке, тотчас как из-под земли вырастал Суруганов в своих неизменных спортивных в обтяжку штанах и клетчатой распашонке. Он набычивался и членораздельно произносил – подобное с вариациями:
– Что ж, товарищ Неверов, так-таки и строите?
– Строю, – с напыщенной важностью отвечал Неверов.
– Церковь, значит, строите… народ в невежество желаете повергнуть. А ведь на языке юристов такое, извольте знать, называется антинародностью, простите, а на языке профессиональной психиатрии это, извольте знать, относится к разряду прямых отклонений от нормы.
– Что ж, Харитон Иннокентьевич, и это переживем, – как и всякий раз умышленно искажая имя, отвечал Неверов.
– Не Харитон, простите, а Харлампий Иннокентьевич, – поправлял Суруганов и напоминал: – Стройте, стройте. Я наблюдаю… я напоминаю… встаньте в строй. – И, тряхнув головой, Суруганов поворачивался на каблучке и неспешно удалялся.
– Что за строительство вы затеваете? – с таким вопросом уже вскоре обратились к Неверову председатель колхоза и секретарь местной партийной организации – они приехали на «москвиче» из центральной усадьбы колхоза. Тогда же и Неверов вновь спросил у себя: «Действительно, что за строительство?» Впервые этот вопрос задал он себе сразу при разговоре с Наташей. Вопрос и тогда, показалось, прост и сложен одновременно – все равно как если бы спросить: а зачем ты занимаешься наукой? Легко ответить бы: восстанавливаю то, что строил дед. Но в душе-то Неверов понимал, что это не так, – дед, как предок, мало его волнует. Он руководствовался не рациональной рассудочностью, а безрассудным откровением, подчиняясь не цели, а идее. Как только пришла идея – построить, так он уже и не сомневался в том, что это необходимо. Но в чем заключается и выражается такая необходимость? – прямо ответить на этот вопрос до времени он не мог. Если решил, если строит – значит, надо. Такова была внутренняя подсказка, которую, однако, никак нельзя было выставить как довод. Неверов ощущал слабость своей позиции при малейшем соприкосновении с посторонним мнением, но в то же время не менее остро чувствовал он и то, что добровольно уже не сможет отказаться от идеи, что и не должен от нее отказываться, права не имеет. Внутренние силы теперь скрещивались на этой идее, и он понимал, что силы эти тотчас развеются, разметутся, стоит лишь отсечь идею, отказаться от нее… Но как это так, отказаться от того, что уже решено, ведь решенное и начатое дело – уже часть твоей жизни, часть твоего Я. Да и кто сможет доказать с математической достоверностью, что не здесь, а где-то в другом месте будет открыт и доказан закон существования и движения вселенной, что не отсюда, а из другого места прольется свет новой эры человечества?.. Нет, нельзя отказываться от идей, ведь это все равно что предать себя. Отказываясь от идеи или убеждений, человек отказывается и от самого себя, разрушает собственную личность, после чего он уже не вправе и не в состоянии по-прежнему существовать и мыслить. Человек не имеет права разрушать – это так; создавать же, строить – его долг… Но где тот мандат на право строительства, где та всесильная бумага с гербовой печатью, которая убедительнее любой идеи и сильнее любой личности в пределах земных?! У Неверова не было мандата, но были документы. Тем более было сознание, что он работает, он думает, он мыслит на благо Отечества, – ему некогда выслушивать гостей, да и скучно было бы объясняться с ними. А на ухо кто-то шептал: «Гони их вон, они недостойны тебя. Они даже не могут себе представить – перед кем стоят. Ты для них бог – и не медли, гони…»
Неверов не предложил им сесть, он предложил им удостоверение личности, в котором под гербовой печатью черным по белому значилось, что он и есть – академик Неверов-Пророков. Гости, робея, раскланялись и поспешили к «Москвичу», чтобы немедля ехать с оказией в райком партии, в Лысогоры.
Следующей под окнами остановилась «Волга» – прибыли секретарь райкома партии и заведующий отделом пропаганды и агитации.
Этих Неверов встретил, стоя посреди комнаты. Он даже промолчал на приветствие гостей.
– Кто вы и зачем? – И тотчас, увы: – Я никого не приглашал, и у меня нет времени для аудиенций. Вот вам удостоверение моей личности, кстати, которое и дает мне право…
– Да, нам известно, вы – академик, – вынужденно улыбаясь, согласился секретарь, но удостоверение личности он взял и для верности передал его заведующему отделом…
– Так, так, этого уже мало! Похвальная градация. – Неверов недобро перекосился. – Вот вам еще удостоверение, верите, тоже с печатью, – уже издевательски предложил он.
– О, вы Герой Социалистического Труда?! – Секретарь доброжелательно улыбался.
– Мало?! Вот еще.
– Вы дважды Герой Социалистического Труда?!
– Мало?! – выкрикнул Неверов. – Вот еще!
– Вы… вы… трижды… – невнятно отозвался секретарь.
– Мало? Еще?!
– Да нет, много, – уже робея, ответил секретарь, а заведующий отделом пропаганды и агитации стоял не шелохнувшись.
– Что вам еще угодно? – строго спросил Неверов. – Что? – я спрашиваю.
– Да нет, ничего… Вы строите культовое, ведь это религия.
– Религия, – поперхнувшись, подтвердил и заведующий отделом.
Неверов усмехнулся, снял очки, прищурился.
– Какое вам дело, что я строю?.. Вы даже не поинтересовались, когда я смогу вас принять и смогу ли вообще. Вы отрываете меня от дела, от работы. Может, я Останкинско-Сущевскую башню строю, только вы-то тут при чем? Все. Можете быть свободны… Да, кстати, передайте вашим вышестоящим, чтобы сначала получали разрешение на визит, ну хотя бы у президента Академии наук, и ставили бы меня в известность. – Неверов повернулся и ушел в свою комнату.
Когда же «Волга» поспешно уехала с новой оказией – в областной центр, Неверов засмеялся, но был тот смех сух и язвителен.
И вот теперь внизу распласталась широкая «Чайка», и какой-то спортивный молодец приглашает вниз. Мужики скучились на лесах и робко поглядывали то на машину, то на Неверова.
Неверов выплюнул размокший окурок сигареты, как бы крадучись взял со стены кирпич, нелепо подмигнул близстоящему Фролову и сказал торопливо:
– Смотрите, смотрите, сейчас как крысы повыскочат.
Ни на лесах, ни на земле не успели сообразить, в чем дело, как Неверов уже опустил кирпич на крышу «Чайки». Кирпич грохнулся, раскололся и съехал на стороны. На крыше не осталось даже вмятины, только кирпичный отпечаток. «Крысы» не повыскакивали. Медленно открылась дверца, из салона машины выбрался Шлакбаумов. Он поднял половинку кирпича, воздел взгляд на Неверова и засмеялся:
– В истории было яблоко Коперника, теперь в историю войдет кирпич Пророкова. Но значит ли это, коллега, что и вы открыли вселенский закон?
– Пока нет! – уже весело отозвался Неверов. – Но, наверно, открою! – И поспешил вниз, предвкушая приятную встречу и беседу. Уже с лестницы он крикнул вверх: – Давайте, давайте, чтобы через неделю покрыли.
Неверов за руку поздоровался с Шлакбаумовым, оба они сели в машину, но, к удивлению наблюдавших, «Чайка» развернулась и бесшумно и плавно покатилась по дороге в сторону Лысогор.
– Ну, вот и достроился строитель – увезли, а ведь я предупреждал, – произнес громко и членораздельно невесть откуда появившийся Суруганов. – Повезли, – как приговор повторил он и ладошкой плашмя изобразил, как плавно покачивается «Чайка».