Неверов покурил, успокоился. Он чувствовал-видел, как рядом за дверью как будто затаилась, приуныла, наверно, огорченная Наташа, и ему уже хотелось к ней, хотелось утешить ее, сказать доброе слово, чтобы вновь было легко. И все-таки медлил. Он слышал, как за двумя стенами погромыхивала около печи независимая Платоновна. Он слышал, как Платоновна мелкими звучными тяжелыми шажками вошла в переднюю, легонько стукнула на поднос самовар, шумно перевела дыхание и, помолчав, видимо, без слов объяснившись с Наташей, окликнула:

– Андреич, самовар поспел! Кофю-то заварить али сам?

Неверов добродушно усмехнулся – только теперь пережитая память отскочила и ушла вон.

– Сам, Платоновна, сам. Иду, – отозвался он. Произнес слово – как бремя с плеч. – А ты чайку завари, а то ведь Зозуля пожалует, а у нас и чая нет, – выходя из убежища, продолжал Неверов.

Наташа стояла посреди комнаты, чуть опустив глаза и по-детски капризно выструкнув нижнюю губу.

– Ну, Наташа, – Неверов заговорщицки подмигнул. – Давай кофю пить.

– Нет, я кофю не хочу… Я уж чай, перехожу на чай.

Оба доверительно улыбнулись, как бы говоря: ну и ладно, помолчали – и довольно.

Платоновна отказалась от «чайку с конфеткой» и скорее, скорее домой – и у себя поспеть управиться.

– Я опосля чайку, вот ужо…

Неверов только головой покачал: что за женщина, поистине железная, а ведь уже на пенсии.

* * *

Они остались вдвоем перед поющим жарким самоваром… Солнце уже скрылось за валавским холмом, объемное облако над которым обволокло закатным жаром – тоже вечерний самовар… Где-то работал трактор или движок, где-то помыкивала корова, с тревогой и радостью вспоминая добрый минувший день, коротко вскрикивал первый взбалмошный петух, зазывая кур на нашест, внятно доносился детский голос, но все это не нарушало спокойной тишины, а являлось самою тишиной – такая тишина неведома столичному жителю.

Наташа сосредоточенно по своему рецепту готовила себе чай. Неверов, переводя взгляд от стола за окно, недоуменно или растерянно улыбался… Почему, зачем, какая такая сила привела их сюда – их, городских столичных жителей, привыкших к удобствам и услугам? Зачем понадобилась эта заурядная деревенька, этот дом и эта речка Валава? Ведь не по зову же предка-вятича явились они сюда? Нет, конечно, нет. Сограждане двадцатого века окончательно порвали связь с предками, теперь такой связи стыдятся, а не гордятся ею. Нет связи, есть новое время, новая цивилизация, новое собрание людей с новым отсчетом во времени. Тогда зачем же здесь – в Сущеве?.. Неверов не мог во всем этом разобраться, потому что в душе считал, что Сущево для него – это побег от науки, от физического перенапряжения и от самого себя.

Наташа выжидала. После долгого молчания наконец он заговорил:

– Наташа, а все-таки что ты думаешь о двойниках? Нет, не о близнецах, о двойниках? Ну, скажем, живет в какой-нибудь Франции или Шотландии твоя копия, твой двойник, который и родился примерно в одно время, и наделен твоими качествами, не говоря уже о внешнем сходстве…

Наташа вскинула брови, выжала ломтик лимона в чашку, на мгновенье задумалась.

– В живой природе или материи, – начала она, как отвечала бы урок, и Неверов скрыто улыбнулся, понимая, насколько ей не хватает практики свободно рассуждать. – В общем, в живой природе многое повторяется, имеется много пар. Но человека мало интересуют подобные пары, парность поражает в человеческом проявлении. А если взять, к примеру, двух мотыльков с различных континентов – возможно полное подобие. А растения! Видимо, подобие свойственно и природе человека.

– То есть живая материя имеет постоянную беспредельную связь или взаимосвязь?

– Возможно.

– Да, но если это закон, то он должен распространяться и на пространство, то есть на внешний мир.

– Стоп, размах! Наши законы действительны в пределах биосферы.

Неверов улыбнулся.

– Ах, какое местничество. Но увы, ты ведь биохимик… То, что люди в пределах земли имеют общее прошлое – неоспоримо. Человечество – это, действительно, единое древо. Загадкой остается одно – где корни этого древа? Ты знаешь, – Неверов мечтательно запрокинул голову, – это древо представляется мне настолько разросшимся, что отдельные ветви его в силу обособления, почвы, среды и прочего обрели самостоятельность качества, так что единым древо можно называть лишь условно. И сегодня нельзя, скажем, ставить знак равенства между русским-немцем-кенийцем и т. д.

– Это реакционная теория, – заметила Наташа.

– Пусть реакционная, мы не на ученом совете и не в ЦК, а в Сущеве за самоваром, так что разговор – самоварный. Да и другое меня интересует. Известно, что в неживой материи постоянен процесс миграции свободных атомов, частиц; блуждающий атом атакует определенную среду. А ведь, представь, нечто подобное и в обществе людей: за счет проникновения блуждающих элементов среда претерпевает изменения – в итоге родовое общество деформируется, видоизменяется. Слабое прекращает существование или ассимилируется, то есть протекают те же физический и химический процессы. Были, скажем, татаро-монголы, после них мы уже не те. Мы оказались наиболее жизнестойкими, но мы качественно изменились, бесспорно, в худшую сторону. Точно так же и теперь…

– Может быть, но я что-то не пойму, к чему все это? – Наташа с удивлением косилась на Неверова.

– Да я опять же хотел во вселенную перешмыгнуть. Меня интересуют не антимиры и не боги, интересует меня начало и продолжение живой материи. Слишком статичен в нашем толковании мир. А ведь пока существует человек, даже в пределах биосферы мы постоянно будем открывать все новые элементарные частицы, открытиям этим не должно быть предела, частицы не могут быть постоянными, биосфера сама лишь частица космоса и полностью зависит от макропроцессов…

– Э, я в космосе ни бум-бум, – с усмешкой капитулировала Наташа.

– Назад – на Землю! – весело призвал Неверов. – Я ведь не рассказал тебе о раскопках. Ты знаешь, дед мой был строителем. Зозуля даже раздобыл фотографию здешней церкви. Это последняя стройка деда. Естественно, церковь разрушили, а вот фундамент остался. Я и выполняю наказ нашего друга Вишнякова – час-полтора фиксирую фундамент.

– А зачем? – тотчас последовал простой, но обезоруживающий вопрос.

– Действительно, зачем? – Неверов подергивал себя за мочку уха. – Зачем, а? Я и не подумал – зачем? Вопросец… А может быть, и в этом есть какая-то связь. Ведь зачем-то появились мы здесь, зачем-то сидим за самоваром в этом новом-старом доме. Кстати, дом – копия прародительского. Правда, неплохой дом?.. М-да, зачем же раскопки? Или прав Суруганов, что это уже прямое отклонение от нормы? – Неверов смущенно усмехнулся.

– Иное дело, если бы думать восстановить, но ведь это церковь.

– Восстановить. А? А может быть, для того я и копаюсь?! Странно. – Неверова очевидно поразила логичность вывода. – Действительно, фундамент есть, кирпичики – чик-чик, и готово.

Наташа весело засмеялась:

– У нас в первом классе мальчишка был, его спрашивают: Боря, сделаешь самолет? Он хмыкнет и непременно ответит: подумаешь, самолет, винтики да гаечки – чик-чик, и готово.

– Мальчик умный, мальчик прав, – поспешно согласился Неверов. – Ты не смейся, действительно, взять и восстановить, ну, как вот этот дом…

– И пригласить попа. Такое восстановление устроят, что и своих не узнаешь.

– Какая ты у меня глупая, какая глупая, – беззлобно проворчал Неверов. – Зачем поп, не надо попов… Восстановить здание не для богослужения, а, скажем, для науки: организовать небольшую лабораторию, чтобы работать здесь. Разве я не волен в себе, может быть, мне понравится здесь, может, я здесь буду жить полгода в году! – несколько капризно воскликнул Неверов.

– А как же с крестом? – не унималась Наташа.

– Ну хорошо, я не за крест, но разве нет крестов в Московском Кремле?

– Там исторические памятники.

– И что, здесь тоже будет исторический.

– Итак, Сущевское церковное отделение Академии наук, – продолжала иронизировать Наташа. – Нет, не разрешат, никак…

– Что значит?! – Неверов раздраженно вскинул руку. – Разрешат, не разрешат. Не может жить человек, свободный человек, с постоянной думой: это можно, это нельзя, это разрешат, этого не разрешат. Я никому не наношу ущерба и зла, значит, можно. И только поэтому уже нельзя отказываться от идеи… А может, так и должно быть, – заключил он и уже подумал вслух: – Заказать чертежи – неделя, завезти кирпич, цемент – и все. Да, все. И никаких волнений.

Слыша, как стукнула крылечная дверь, Наташа поднялась из-за стола и спокойно напомнила:

– Иван Андреевич, подумайте о деньгах, все это обойдется ох как дорого. А государство на церковь средств не отпустит.

– Да, да, деньги, деньги, – задумчиво повторил Неверов, – деньги, деньги, гривны кун. – Он вдруг сосредоточился и, коротко вскинув голову, нервно усмехнулся. – А мы, Наташка, душу мою заложим – вот и деньги…

А Платоновна уже с порога:

– Это кому же, Андреич, душу заложить хочешь? – и не с усмешкой, строго.

Неверов прикрыл глаза и голову откинул:

– О, Платоновна, таких охотников тьма, только свистни…

– Вот оно и не надо свистеть попусту.

– Если ен, так и без свиста явится, – и беззаботно засмеялся. – А что? – Неверов хитровато кивнул Наташе: слушай, мол.

– Вот и не надо… – Могло показаться, что Платоновна не в духе: она поджала губы, достала из стола тазик для мытья посуды, на какой-то момент, наверно, задумалась и только тогда сказала: – Заложить-то заложишь, да откупиться не сможешь… Я и прежде думала, да все не говорила, а вот теперь скажу: дом-то, чай, срубили, ничего не скажешь, гожий, а ведь так и не освятили. Да уж ладно, священнику и ныне не позволяют по мирянам ходить, да и вам не с руки, так хоть самим крещенской водой окропить. Да иконку, хоть одну, подальше от чужих глаз поставить. А то ведь как в сельсовет заходишь. Все-таки, чай, православные…

Наташа заметно насторожилась, разговор не к месту. Она поглядывала то на Платоновну, то на Неверова. А он неожиданно засмеялся:

– Это, Платоновна, не для нас! Какой же я православный, если не крещеный и Бога не признаю?! Я ученый, а не православный.

– Это уж твоя, Андреич, печаль, что не крещеный. А от нечистого все равно ограду надо иметь. А Господь, он и некрещеного оградит.

– Сама-то веришь ли, хотя конечно же крещеная?

Платоновна принялась за посуду, продолжая разговор:

– Знамо дело, веры крепкой нет. Запретили. Отучили. Храмы закрыли, разрушили. Уж какая вера. Бываю в лысогорской церкви по большим праздникам… Да дома поплачешься перед Богородицей – вот и вся вера.

– Это форма… А в Бога-то Отца веришь?

– Знамо дело…

– А вот я не верю, не верю – и все. Для меня Бог – наука. – И уточнил: – Мировой океан созидательной энергии.

– Так Бог – Он везде – и в атоме, и в энергии – везде.

Неверов и руки развел:

– Тогда придется и Бога подчинять.

– И что говорит, милый, – подчинять?! Мотряй, сам и подчинишься. Бог, Он поругаем не бывает… Господи, мне ли с вами пререкаться, бабе деревенской с четырьмя классами… Мой тятенька покойный говаривал: не ведаешь – не показывайся, а ведаешь – не отказывайся… Господи, простите меня на слове, побегу. У меня еще и корова не доена. – Быстро со скрипом вытерла посуду, тазик, прихватила ведро с помоями и поспешила, так и не попив чайку с конфеткой.

– Вот и живем – как в темном царстве…

Наташа молчала.

– Ты что молчишь, биолог?

– Я? Думаю. Царство хоть и темное, но все-таки какая-то защита есть. А мы кругом беззащитные – и академик, и кремлевский секретарь, и биолог.

– Что-то не освоил. Или не понял?

– Сознания личного бессмертия в нас нет – вот и беззащитные… Не знаем, куда душу деть…

– Дома ли?! – напевно окликнул Зозуля с крыльца, постукивая посошком. – Чтой-то как ведмеди впотьмах?

– Дома, дома, – отозвалась Наташа и включила свет.

Неверов молчал.

* * *

Когда после столь «милого» объяснения с Хамом Неверов ушел к себе в кабинет, где без труда и отыскал расписку на двадцать тысяч с десятью процентами годовых, и когда для верности с карандашом подсчитал новую сумму – он понял, что таких денег враз отдать не сможет. Пытался, но не мог понять, почему, когда через руки прошли многие тысячи денег, долг не возвращен… И Неверов вынужден был пригласить к себе Хама.

Он заговорил с ним смущенно, как с кредитором:

– Понимаете, если нам отдать всю сумму, то, увы, придется обращаться к новым займам… В общем – никак.

– Ах, мой академик, не я ли вам говорил: с первой госдотации и отдать! Нет, подождем. То банкеты, то машина, то новая мебель, то подарки, а потом черт знает что и куда.

– Нет, нет, не надо о прошлом… Ты вот что, договорись, пожалуйста, на половину суммы, а вторую в течение, ну, скажем, двух лет. Авось, за это время что-нибудь еще заслужим, тогда уж сразу.

– Э, такой договорчик я в момент устрою! – Хам вдохновился. – Хоть на сто лет. Ростовщики – люди вечные!

И действительно, он быстренько все переустроил: в тот же день Неверов положил в стол новую расписку, правда, сумма долга была теперь больше прежней. Зато и на руках остались деньги, так что жить можно было без оглядки.

В Сущеве за самоваром Неверов и решил продлить те два обусловленных года на неопределенный срок.