Вскоре после того, когда Катя превратилась в птицу, Неверов неосознанно почувствовал: что-то вокруг происходит, постоянно преследует, стесняет и дома, и в пути, в институте и на объекте. Но отвлечься, разобраться в происходящем, прояснить обстоятельства не было ни времени, ни желания, попросту мысль такая и не западала. С недели на неделю должны запускать УП-1. До личной ли суеты.

Однако нельзя было не обратить внимания на двоих – на Ткачика и Хама. То Ткачик вдруг исчезал из машины, и тогда на его месте сидел Рубцов, то Хам исчезал из дома, правда, ему замены не было. Будто одно волнение преследовало обоих: чем раздраженнее Ткачик, тем сосредоточеннее Хам, и наоборот. Казалось, двое затеяли игру, известную только им, и игра заключалась в том, кто кого перехитрит, а перехитрит тот, у кого крепче нервы. Хам вдруг заподозрил, что в нижнем этаже дома кто-то поселился; Ткачик в свою очередь заглядывал в багажник и под сиденья машины, как будто и там мог кто-то поселиться. Они поочередно успокаивались, поочередно взвинчивались, и оба выжидали.

* * *

Однажды после обеда к Неверову подошел Ткачик. Он был настолько возбужден, что его уже дряхлеющее лицо покрылось лиловыми с бледно-розовым отливом пятнами.

– Товарищ Неверов, – обратился официально, – нам необходимо переговорить с глазу на глаз.

Неверов без труда понял: что-то случилось, тем более что во время работы Ткачик никогда не тревожил.

– Ко мне, – без колебания предложил Ткачик.

Молча пересекли двор, молча вошли в корпус и в кабинет. Ткачик притянул дверь, поспешно опередил Неверова и резко повернулся к нему, ловя взгляд:

– Иван Андреевич, это ваш почерк? – Большим и средним пальцами он держал плотную фотографию размером чуть побольше игральной карты. Сомнений не было – фотокопия.

– Да, это мой почерк…

– И вы, бесспорно, знаете, что здесь отснято? – профессионально поспешил Ткачик.

– Да, это готовые расчеты… по питанию.

– Категория номер один, – напомнил Ткачик и как будто откачнулся, столь значима была категория. Неверов снял очки и, наверно, предчувствуя что-то недоброе, нахмурился.

– Простите, а где вы это взяли?

– Где? – Ткачик поджал губы. – В машине… Утром не было. Не могли бы вы сказать, где это писалось?

Неверов вновь взял фотокопию. Задумался.

– Расчет законченный, я много раз его записывал… Вот что, – Неверов оживился, – знаете, достаточно определить цвет чернил. Если черные – дома, фиолетовые – в институте, синие – в лаборатории при Академии, четвертого места нет.

Ткачик ринулся к телефону, коротко навел справку, медленно положил трубку, произнес с облегчением:

– Ну, наверно, все. – И показалось, что он тотчас сядет на стул и засмеется. Но Ткачик, напротив, взвился как пружина. – Я еду, немедленно, тотчас. – Он привычно переложил из сейфа в карман оружие и лишь в коридоре, запирая дверь, взволнованно предупредил: – Вы не думайте, не думайте об этом, я все сообщу…

«Значит, следствие продолжается… Откуда взялась фотокопия… Какие чернила? А если черные? Надо быть. Надо быть самому», – наедине мгновенно решил Неверов и, не сознавая, зачем быть, зачем самому, выскочил из корпуса. Таричан и Ткачик выезжали за ворота – Неверов нетерпеливо взмахнул рукой.

Задняя дверца была открыта, он привычно влился в сиденье, коротко пояснив:

– Я с вами.

Мотор радостно взвыл, машина рванулась, оседая, и понеслась по ножевой плоскости асфальта.

Возбуждение Неверова оказалось коротким: уже через минуту он почувствовал себя расслабленным. Безвольно откинувшись на спинку сиденья, понимал академик – надвигается критическая усталость. Не радовали ни завершение работы, ни грядущие почести. Хотелось уединиться, скрыться, сбежать, и он грустно усмехнулся, мельком вспомнив, как однажды Наташа предложила летом с рюкзаками пойти по белу свету.

Прикрыв глаза, Неверов покачивался, точно дремал. Единственное, что он запомнил – визг тормозов и вскрик Таричана: «…дреич, падай!»

Инстинктивно Неверов упал вдоль сиденья.

Очнулся он в больнице. Рядом сидел Вишняков. В полусонном или в полубредовом состоянии Неверов хотел спросить, но лишь подумал: «Что же случилось?»

А случилось вот что.

Таричан видел в отражательное зеркало, что на хвосте с явным превышением скорости «сидит» самосвал. Но от самосвала уйти нетрудно. Когда же Таричан вышел на обгон платформы с контейнерами, из проулка на красный свет вырвался МАЗ и по левой стороне попер навстречу. Опытный Таричан мгновенно понял – «коробочка», из которой не вырваться. Тогда-то он и крикнул: «Падай!» Рассчитал Таричан до сантиметра, до доли секунды, но расчет спас лишь Неверова…

Через месяц Неверова выписали из больницы, но работать контузия не позволяла.

От курорта отказался. Жил дома. Даже телефонными звонками не тревожили, правда, ежедневно приходил старый добрый Вишняков с непременным напоминанием: никакого умственного перенапряжения, легкий физический труд. Действительно, умственное напряжение тотчас вызывало головную боль – приходилось принимать наркотические, а иначе и жить невозможно. Но ведь и пеньком сидеть не менее невозможно. И Неверов исподволь начал обрастать делами, которыми специально никогда не занимался. Разобрал личную библиотеку, причем расставил книги по системе, понятной только ему. Затем взялся за информационную картотеку: перечитывал карточки, обособлял те, которые понадобятся в будущем. Перелистал рукописи и записи (домашние), их оказалось очень немного. Взялся просматривать зарубежные журналы – много накопилось нечитаных. Потекли письма зарубежным коллегам.

Тогда же он занялся и проявлением родового древа Неверовых.

Прошел месяц, другой, Неверов посвежел, окреп физически. И если бы не постоянное напоминание, что в полгода умерла Катя, погибли Таричан и Ткачик, да и сам он каким-то чудом остался жив, если бы не память об этом, то Неверов, пожалуй, обрел бы и некоторую беспечность.

Особенно полюбил он за это время вечера, когда возвращалась из школы Наташа, приходил Вишняков, и любезный вездесущий Хам организовывал кофе. Располагались не в столовой, а в кабинете-гостиной, которую теперь называли «бизоокаб» – био-зоо-кабинет. Здесь стоял рабочий стол Наташи, здесь же за ширмочкой прятался ее диванчик.

Неверов с любопытством слушал жаркие споры Вишнякова с Наташей. Она хотя и легко увлекалась, но редко утрачивала логику, так что добряк Вишняков не раз признавал себя побежденным, по крайней мере, соглашался с доводами оппонента…

Ева часто плакала. Она как будто безвременно увядала и оплакивала свое увядание. Седина засеребрилась в ее вороненых локонах. Когда же Неверов заметил седину и с грустной усмешкой – вот, мол, и мы стареем – напомнил ей об этом, она с горькой досадой ответила:

– Ах, разве только это! Молодость сгорела как на жертвеннике.

И Неверов не нашелся, что ответить. Когда же он пристрастно взглянул на Еву со стороны, то вдруг рассудительно подумал: «И почему она стала моей женой? Ведь мы – чужие».

Теперь иначе проявлялся характер Неверова: он бывал не против пошутить, они с Хамом даже садились за шахматы, правда, Хам чаще выигрывал, потому что Неверов старался поставить игровой мат, а Хам – выиграть… Постоянно видя Наташу, Неверов постоянно вспоминал Катю. А однажды с необычным изумлением он подумал: а ведь Наташа могла бы быть его дочерью. Когда же в тот день она пришла из школы, он так пристально присматривался к ней, что Наташа в конце концов смутилась.

– Зачем ты так волосы, на лоб? – спросил он. – По-моему, так не красиво… – И осторожно поднял со лба русые мягкие завитки волос.

– Лоб закрываю, у меня какие-то дурацкие залысины.

Неверов засмеялся. У нее, действительно, был высокий, с височными впадинами мужской лоб.

– Хороший лоб, умный лоб.

Наташа отвела его руку, поправила волосы.

– Умный, да некрасивый. Я ведь не мужчина.

– Действительно, – сконфуженно согласился Неверов. – Пока бездельничаю – всех проанализирую.

Неверов видел и понимал, что Ева изо всех сил старается приручить Наташу, привязать ее к себе, и это ей удается. Такое обстоятельство радовало Неверова: девочка отвлекалась от своих горестных раздумий, да и общество мужское нередко бывало ей в тягость.

Разглядел Неверов и Хама. В повседневности, оказалось, он был суров и раздражителен, хотя настроение его резко и часто менялось.

Он мог базарить, дурачиться, а через минуту насупиться и замолчать. То он яростно названивал по телефону – кого-то отчитывал, кого-то выслушивал, то ежеминутно выглядывал в окно, точно кого-то поджидал. А однажды Неверов застал его за письменным столом – стол был завален книгами, подшивками газет, рукописями… Когда же Неверов поинтересовался – над чем он работает? – Хам с кокетливой небрежностью ответил:

– Ах, пустячки, мой академик. Очередную теорию выдумываю, то есть сочиняю: теорию нонконформизма. Мои короеды все теории изгрызли… А ведь понятно, что не все должно быть понятно, – каламбуром закончил Хам.

Словом, за несколько месяцев новой жизни Неверов по-новому убедился, что Хам – чурка, но чурка особенная, непростая. Поэтому, решив кое-что повыведать, Неверов впервые прибегал к обходной дипломатии, хотя на деле нередко его дипломатия оказывалась лобовой.

На дворе устойчиво лили дожди, но в комнатах от этого было, напротив, уютнее.

Когда Неверов вошел в столовую, Хам, задумчивый и, пожалуй, несколько удрученный, сидел в кресле далеко от камина. Рядом на журнальном столике кипа газет на всех основных языках Европы. Здесь же ножницы, клей, пепельница, на краю которой дымилась сигаретка. При появлении Неверова он даже не шелохнулся. Неверов повернул кресло и сел так, чтобы видно было и огонь в камине, и Хама, и спросил:

– Чем занят, товарищ теоретик?

– Ах, так. На повестке дня – разное, – Хам искусственно улыбнулся и взялся за сигаретку. – Не повредит? – спросил он, сбивая ноготком пепел.

– Кури, кури, – отозвался Неверов. – Я и сам сейчас за компанию.

Огонь из камина отражался на лице Неверова. Резче и каменистее обозначились волевые складки рта, глубоким шрамом стекала складка на переносицу, высокий лоб и облысевший череп глянцево поблескивали, и как-то особенно выделялась его крепкая и складная стать.

Хам прищурился.

– Если бы вы, Иван Андреевич, в свое время занялись боксом, то, факт, были бы чемпионом среди профессионалов, уже по крайней мере начистили бы физию этому получумазому Махмуду. Вы у нас бог с Олимпа! – Хам нехотя улыбнулся.

– Бог-то, говорят, бог, да сам будь же плох, – Неверов покачал головой, про себя думая: «А может быть, прямо спросить, да и все тут?» – Только ведь и бог без головы, что статуя древнегреческого производства… Рановато за кулинарные книги садиться, но придется. А что делать?

– Ах, Иван Андреевич, ах, лучезарный академик, – запрокидывая голову, Хам усмехнулся, – вы уже столько сделали, что можно с годик и кулинарией позабавляться… Мука мелется, коровы телятся, УП работает… уп-равляет.

Неверов вздрогнул, насторожился, разговор сразу и поворачивался на тему, и он не замедлил с внешней беспечностью спросить:

– А что это наших женщин не видно?

Хам откровенно засмеялся.

– Ушли скелетами любоваться, говорят, ужас как интересно!.. Плохой, однако, вы, Иван Андреевич, дипломат-подпольщик, не лучше Рубцова. Говорите все и обо всем – от меня скрывать ничего не надо, да и нечего.

И тогда засмеялся Неверов, и этот обоюдный смех как будто обнажил их друг перед другом.

– Значит, работает УП?

– Работает. – Хам поднялся, с раздражением задернул штору на окне, включил боковой свет. – Терпеть не могу эту московскую гниль, – проворчал он. – Работает, диктует на все четыре… Вот только пульт куда-то исчез, – пощипывая себя за кончик носа, как бы подумал вслух Хам.

– А что пульт? Так, созерцание. – Неверов закурил. Дым от сигареты поднимался, падал резко вниз, изгибался и исчезал в жерле камина.

– Да, пожалуй, – вздохнув, согласился Хам. – Вот я и говорю, вы уже сделали много, хотя ваше личное главное, может быть, впереди… И не надо, Иван Андреевич, мозги себе забивать кулинарией; правда, вы и не забиваете, это вы меня охмурить решили… Вы ведь прекрасно знаете, что уже и теперь способны на любую работу, а через месяц-другой будете как новенький доллар, как стерлинговая скрепочка. Знаете вы, Иван Андреевич, и то, что отныне и впредь будете «косить» со ссылкой на голову, дабы освободиться, наконец, от всех ненавистных вам моделей и прочей практической ереси. Хотя сегодня, к слову сказать, теоретики – не в масть. Сегодня так: одной рукой закручивай теорию, другой – моделируй, да чтобы сразу и без госдотаций…

– Ну-ка, ну-ка, а еще что я знаю? – пытаясь беспечно улыбаться, подбодрил Неверов.

– А еще, любопытный человек, вы знаете, что отныне постараетесь не читать докладов тем, кто отучился от абстрактного мышления. Не поймут, не поверят… Пожалуй… Никто не поймет и не поверит, кроме меня, Хама, еще, ну, может быть, чуть-чуть – Шлакбаумова.

– Это уже совсем интересно. Да и есть в этом доля истины. – А про себя Неверов думал: «Конечно, он все знает, он знает больше любого, не говоря уже обо мне».

– Следствие закончилось, – между тем весьма развязно и не без иронии продолжал Хам. – Фамилию Пророков можно забывать, а впрочем, оставьте на память спаренную – Неверов-Пророков? Звучит? Звучит. Хотя и есть доля парадокса, зато современно.

– Какое следствие, что за чертовщина?! – притворно удивился Неверов, чувствуя, как нервно вздрагивает колено.

– Ню-ню-ню, – Хам веселенько погрозил мизинчиком. – Я же сказал: спрашивайте – отвечаю.

«Он знает», – убежденно подумал Неверов.

– О да, я все знаю! – точно подслушал Хам. – Ведь жил человек. Ездил человек в чужой машине: ни на бензин не расходовался, ни на шофера – сколько лет! Получал звездочки, звания, приличную зарплату. Так нет – решил отличиться.

– Это что, о Ткачике? – Теперь уже и голос выдавал волнение.

– Ну о ком же еще… А ведь что придумал – конгениально! К нам в пол снизу заделал подслушивающее устройство. Можно подумать, что здесь живут не Неверов с Хамом, а два бухгалтера, нет – счетовода.

– Ты все знаешь, – вслух подумал Неверов, – я – ничего не знаю.

– А как же иначе, Иван Андреевич! – воскликнул Хам. – Зачем же тогда я?! Зачем бы сдался наш союз – «Теопрак»?!

– А как же так получилось, ну, с грузовичками?

– О, мой академик, это несчастный случай… А вообще – вы вломились в машину крайне вероломно, так нельзя. Ведь только искусство Таричана спасло… Ах, бедный, бедный Таричан, хороший был мужик, добрый человек, ну а шофер – ас!

– Да, да, – обреченно согласился Неверов. Он уже не сомневался, что сейчас же и спросит о главном, хотя и понимал – Хам кривляется, видимо, не без причины.

Зазвонил телефон – оба от неожиданности вздрогнули. Хам лихорадочно вцепился в трубку. Почти моментально положил трубку в гнездо, издал гортанный торжественный возглас, сверху вниз провел по лицу ладошками.

– Вот и отличненько.

– Что отличненько?

– Да так, сообщили о рождении «Little Witch»[2].

Неверов не воспринял последних слов, настолько он был уже возбужден.

– Послушай, Хам, а когда разбирали тот машинный гроб, не нашли у Ткачика, ну, предположим, небольшую фотокопию?

Хам и руками всплеснул.

– Иван Андреевич, я же сказал: следствие закончено! Ничего не нашли. Ах, бедный мой Ткачик…

– Не юродствуй, перестань! – Неверов повысил голос. – Значит, не нашли.

– Значит, нет, не нашли фотокопию расчетов вечного источника энергии. – Ухмыляясь и посверкивая золотыми зубами, Хам откровенничал: – Вот такую фотокопию вы имеете в виду, мой академик? – Из кармана жилета он ловко, по-шулерски выщелкнул дубликат фотокопии.

Не помня себя, Неверов кинулся к Хаму, а тот скользнул мимо, так что они всего лишь поменялись местами.

– Ну зачем уже так, Иван Андреевич. Поберегите себя, впереди большие дела, да и что, собственно, эта фоточка? Она оказалась у нас в почтовом ящике… Впрочем, одну фоточку погребли, одна, увы, не знаю где, – Хам притворно сокрушался, – а третья – вот она. – Он предупредительно выставил ладошку, потому что Неверов готов был вновь ринуться. – Не надо, не надо, Буй-Тур, бесполезно… А третья сгорит, фу-у-ук. – И он бросил фотокопию в камин. – Следствие закончено, – Хам звучно отряхнул ладошки.

– Это все твои проделочки, твои делишки! – вновь теряя рассудок, выкрикнул Неверов.

– Ива-а-н Андре-е-евич…

– Убью, змея! – Неверов метнулся к себе в кабинет. В мгновение он обернулся в столовую и с порога, – вскинув полуавтоматический пистолет, – нажал на спусковой крючок. Но, кроме жалких щелчков, ничего не вышло.

– Вот и делай человеку добро, – кривляясь, слезно запищал Хам, хотя тотчас же злорадно усмехнулся и сплюнул в сторону. – Тоже мне крестоносец – Дантон. В кого метишь, чем метишь? На прощанье Ткачик залил вам эту дуру свинцом. Да и стрелять вы не умеете, академик. А вот я – умею! – Хам выхватил из-за спины пистолет – грянули два выстрела. – Учитесь, академик.

Неверов поднял взгляд: два лепных ангелочка на потолке парили без голов.

– Садитесь и успокойтесь, – строго посоветовал Хам, – а вызываете на откровенный разговор, так сдерживайте свою прыть азиатскую. А то ведь и беда рядом…

Неверов отбросил на пол так бессовестно фальшивый пистолет и, покачиваясь, прошел к креслу.

– А я мигом кофеек с коньячком заделаю, – добродушно рассудил Хам…

– Ах, Хам, Хам, и зачем понадобилась такая кровь? – после двух чашек кофе пробормотал Неверов, прикрыл глаза и беспомощно и сокрушенно потряс головой.

– О мой академик (увы, президентом вам не быть!), область не научная. Здесь уже, – Хам поигрывал пальчиками, точно готовился деньги считать, – иной профиль, ну, политика, что ли.

– Тем более.

– Что тем более? Что тем более?! – Хам усмехнулся и самодовольно причмокнул губами. – Мы – дети мира, то есть планеты, а посему и политика наша должна быть планетарной или глобальной. А вы, Иван Андреевич, смотрите на политику с позиций, простите, покойного Ткачика, с точки зрения домового.

– С точки зрения государственности…

– О, да какая разница! Домовые… Ну представьте, мой академик (возвратимся несколько в прошлое), скажем, одно какое-то государство слишком долго являлось бы частником ядерного пух-пах. Вы знаете, что это за штучки. Ну и что? Навешали бы фонариков над головами, тут тебе и рабовладельческая формация. Это же, согласитесь, варварство. А когда и там и тут, то это уже международная демократия, послушный демос и барашки с рогами. И там хорошо, и здесь хорошо, и нам спокойно – подбрасывай сенца на мосточек, пусть себе пыряются, пугают друг друга – на то и бараны…

– Все одностороннее чревато, – раздумчиво согласился Неверов.

– И я говорю, чревато! – воскликнул Хам. – Вы что, думаете, Розенберги на электрожаровню сели ради вашего благополучия?! Э, нет. Чтобы восстановить балансир… Теперь посудите, усилиями гениев – Неверова и Шлакбаумова – запущена машинка… (А ведь, правда, вы, ученые, даже друг перед другом врете: прикрываетесь наукой, необходимостью открытий, и каждый выставляет себя этаким миротворцем…) А что такое УП на одной стороне? А то, что в одно мгновенье те же пух-пах и прочие попадают под контроль: контроль и координация и возможность взрываться там, у себя. И это уже архиглобальная односторонность, а не какая-то там бомбочка; бомбочки и лягушатники с китайцами имеют. Так что же это? Новый, то есть очередной, шаг к рабству. Варварство!

– Варварство, но необходимое, должно быть.

– И я говорю: необходимое! – в явном экстазе воскликнул Хам. – Чем больше встрясок, тем больше страха, тем послушнее… Ведь что могло бы остановить монголов? В тех условиях хотя бы один пулемет, с дешевеньким водяным охлаждением пулеметик. Нет, нам не надо катаклизма. А ведь ваша дурацкая машинка способна на черт и что угодно. А теперь вот и с другой стороны есть «Little Witch», – Хам кивнул в сторону телефона. – Вы, бесспорно, спросите: а что это за Маленькая Ведьма? Да, это с небольшими усовершенствованиями УП-1.

– Как, уже?! – невольно воскликнул Неверов. Сжимая подлокотник кресла, он напрягся, но тотчас мешковато расслабился.

– Уже, – отхлебывая кофе, с улыбочкой поддакнул Хам.

Неверов коротко истерично засмеялся.

– Столько затрат, энергии, столько усилий. Зачем, зачем же все это?! Ведь парные установки взаимно локализуют, даже исключают друг друга. – Неверов и голову обхватил руками.

– Это и хорошо. Но учтите, академик, внутренние программы – они автономны. Прекрасная машина! – хам искренне восхитился. – Внутри – полное подчинение, на внешней орбите – два барашка на мосточке.

– Но и это все – зачем?! – теперь уже беспомощно воскликнул Неверов.

– Вы ничего не поняли. Я же говорю, это вам уже не физика с математикой – здесь все посложнее… Жили-были два тигра и змея. Тигры невежественно относились к змее, даже называли ее ползучей и пресмыкающейся. Охотились тигры каждый на своей деляне. А змея-то мудрая – и там она, и тут она, а все одна. Одному шепнет: сосед-то полосатый с твоей деляны козулю уволок, и другому – то же. Сначала тигры ворчали, рычали, потихоньку ссорились, огрызались один на другого. А когда поистощились запасы, то каждый уже был убежден, что сосед его обожрал. И схватились полосатые по-настоящему. Изуродовали друг друга так, что рухнули оба без сознания. А змея-то мудрая: обоим ошейники – и на цепь. Очнулись дурни. Она им и говорит: живите смирно, не то голодом уморю, переходите на вегетарианскую пищу. А чтобы не быть тунеядцами, займитесь ремеслом кустарным: столярничайте, сапожничайте, можете даже резьбой по кости заниматься, благо после вас кругом костей навалом… Вот так, Иван Андреевич, – Хам закурил, затянулся и аккуратненько пустил колечко в колечко.

– По-твоему выходит, есть третья, тайная, пока ползучая или пресмыкающаяся, но третья сила? – после паузы вяло спросил Неверов.

– Во, настоящий экспериментатор! Вам уже и модель готовую подавай, чтобы пощупать… В общем-то, в стиле времени – моментальный рационализм, утопия нынче никому не нужна, так же как и прошлое, все прошлое – утопия.

– Пожалуй, – с горькой усмешкой согласился Неверов, – я законченный материалист-рационалист.

– О, мой академик, в противном вы были бы до сих пор и вовеки на подножном!

– Может быть, может быть, – Неверов ниже склонил голову, – может быть… Только отныне я не буду заниматься наукой, которая разъединяет. Наука разъединяющая не заслуживает того, чтобы ею занимались.

– Помилуйте, Иван Андреевич! Можно подумать, что вы в одиночку задумали воздвигнуть Останкинскую башню. Вы уже так много сделали, что, простите, для одной жизни достаточно, и для бессмертия в науке – может быть. Правда, вас знает лишь узкий круг домовых… А что, может быть, потешить себя мировой известностью при жизни, а? Ну, скажем, заняться глобальной политикой с позиций науки, а? Вся мировая пресса заговорит об академике Неверове-Пророкове. Опасности никакой: вы человек, защищенный от всего, – ученый с мировым именем! А?

Неверов усмехнулся:

– Нет, Хам, я еще ничего не сделал в науке. Но сделаю. Я разработаю клещи, чтобы этими клещами у мудрой змеи выдрать жало вместе с потрохами. – Неверов резко стукнул кулаком по подлокотнику. – Вот так.

Хам поставил чашечку на блюдечко, поднялся из кресла и сказал с усмешечкой:

– Мой академик, перестаньте уже шутить. Хотя бы до тех пор, пока не всплывет третья фоточка.

Щурясь, Неверов засмеялся.

– Хам, не кажется тебе, что это уже шантаж?

– Кажется. Хорошее слово «шан-таж»… – Хам и пальчиками хрустнул. – А как изволите с вами изъясняться? Вы не понимаете и не цените ничего. Сколько вам добра сделано. Я для вас – покорный слуга за кусок хлеба. А ведь без меня вы были бы, простите, как корова на льду, смешнее. А Ева, красавица Ева? Она могла бы быть английской королевой! Поседела в служанках, на кухне. И все ради того, чтобы Неверов-Пророков вне всяких забот и волнений творил…

Неверов морщился, не в силах понять, куда это уклонился разговор, как перевернулось на личное – все вдруг и спуталось. А Хам, распаляясь, продолжал:

– И вот теперь академику Пророкову, то есть Неверову, вздумалось косить под больного. А может быть, вы и вправду больной, когда занимаетесь этой архивной дурью?! – Он взял с сейфа бандерольку и небрежно бросил ее на столик перед Неверовым. – Академик, физик, личность планетная, ковыряется в прошлом своих предков. Что за дичь, что за конфронтация?! Все это за вас сделают ваши короеды-биографы. А вы уж занимайтесь наукой, если не способны на большее… Это сумасбродная Катенька наплела о булавочной родине и отчалила. Академик – клюнул. Не в ту степь рулите. Национализм – пережиток прошлого…

– Не смей о ней, не смей, – видимо, с трудом себя сдерживая, пресек Неверов. – Не смей, иначе…

– Что иначе, что?! – Хам нахально усмехнулся. – Мой академик, занимайтесь, говорю, наукой.

– УП-2?

– Пока достаточно… Занимайтесь для ума, для души. Только – советую – оставьте это. Засосет. – Хам брезгливо мотнул рукой на бандероль. – От этого же смердит могилой. Да и кончиться все может плохо. Это я вам говорю, Хам, а Хам, ваш покорный слуга, пока что не ошибался. – Хам ухарски пнул кусок алебастра от расстрелянных ангелочков. – А впрочем… не правда ли, товарищ Неверов, хорошо поговорили, так что пора и размениваться, а?

– Как это размениваться? Кому размениваться? – Неверов недоумевал.

– Ну, ежели вы так держитесь за эту графскую храмину, то мы с Эвой – как говорят сегодня молодые люди – отвалим.

– Как, что значит – отвалим? И почему с Евой?

– Так и отвалим, на новую фатерку, ну хотя бы на улицу пролетарского писателя товарища Горького.

– Хам, ах, Хам, и как тебе не стыдно, что ты городишь, неужели я такой деспот, – смущенно пробормотал Неверов. – Столько лет вместе, даже подумать такое – жестоко… – Но в сознании как бесенок сверлила мысль: а что, действительно, пусть и отваливают. Однако в воображении тотчас образовывался жуткий провал, словно бы отнимали все. Так и казалось: уйди Хам с Евой – и наступит черная ночь, которая сомнет, задавит. Настолько он привык к их чуткой опеке и заботе, что физически не мог представить жизни без них. – Нет, нет, такое совсем никуда не годится. – И Неверов окончательно смешался.

– Ладно, ладно, что уж там, – Хам снисходительно усмехнулся. – А то я хотел напомнить, что должок пора бы погасить.

– Какой еще должок? – изумился Неверов.

– Как какой? А двадцать штучек с десятью процентами годовых.

Неверова точно окунули в холодную воду – ведь столько лет минуло. Хам, прикрыв глазки, потряс кабачком:

– Нет, в уме не могу… Эти дурацкие проценты, действительно, рост.

– А что у нас в наличии? – От волнения Неверов тоже не мог тотчас сосчитать, но понимал: сумма примерно утроилась.

– Наличными – тысячи полторы, мелочь. Но на ваш счет, пока вы загорали в больнице, переведена очередная госдотация и еще кое-что по мелочи.

Неверов даже вздохнул, ожил.

– Вот это хорошо, замечательно… А все-таки интересно, скажи, Хам, а где твоя вотчина? – уже совсем неожиданно спросил Неверов, точно схватив Хама за шиворот. – Где-то есть твоя родина?

Хам ощерился – и развязно забалагурил:

– Родина моя – Россия! Распрекрасная Москва, почти что Юго-Западный район…

– А так ли? – не выпуская Хама из взгляда, въедливо процедил Неверов.

Хам неловко поерзал в кресле, закатил глазки, почмокал губами, покачал головой.

– М-да, мой академик, и мне пора заняться, увы, архивами, – произнес он механически.

* * *

После столь бурного откровенного объяснения Неверов впал в уныние. Не радовало выздоровление, не радовали свежие мысли, ни прошлые, ни предстоящие открытия – все оборачивалось и давило тягостным бременем, как если бы с мельничным жерновом на шее предстояло жить в райском окружении. Ко всему и банковских денег не хватало, чтобы расплатиться с долгами. И задавила тоска. Он избегал встречи даже с Наташей, он точно стыдился видеть живых людей. Тогда впервые Неверов подумал о смерти как о явлении благостном.

Встревожился и Вишняков, объясняя состояние Неверова следствием иных причин. Однажды вечером во время осмотра он сказал:

– Иван Андреевич, а если бы вам все-таки на курорт? – Неверов поморщился: нет. – Тогда съездили бы куда-нибудь – есть ведь у вас, наверно, землица обетованная, край отцов. Навестили бы, погостили бы, без шума, без свидетелей, как говорили в старые времена: инкогнито.

И идея эта вдруг озарила: действительно, а почему бы не съездить в загадочное Сущево?

Вот тогда-то вскоре он тайно и засобирался в путь. А спустя месяц домашним объявил, что едет в командировку.