Когда Хам неповторимо мудро распорядился будущим второклассницы Наташи, Неверов был по-настоящему доволен, что все так складно образовалось, однако уже в тот же вечер академик забыл, что в доме по улице Эйнштейна, 44, живут мать с дочерью – Катя и Наташа… Зато и Катя, и Наташа помнили об Иване Андреевиче ежечасно, ежеминутно. Да и можно ли было не помнить, когда Наташу в спецшколе приняли как долгожданную, когда ежедневно молчаливый Таричан увозил ее в школу и привозил домой, когда несколько раз в году к праздникам тот же Таричан доставлял для Наташи подарки от Ивана Андреевича, правда, Иван Андреевич об этом и не догадывался. Как было не помнить об Иване Андреевиче Кате, когда при одном упоминании его имени слезы навертывались на глаза, когда во всем облике дочери-кровиночки она видела е г о, когда дочь – всем на удивление – и в спецшколе стала одной из лучших учениц, так что о ней мать выслушивала только лестные отзывы. Катя с тревожной радостью сознавала, что дочка – ребенок особенный. Только бы не оказалось все это временным, – с тревогой думала она и плакала от счастья. Но больше всего в жизни ей хотелось, чтобы он узнал, что Наташа – дочь его. В минуты отчаянья Катя неоднократно порывалась встретиться с Пророковым, чтобы сказать все, объяснить, но всякий раз дорогу преграждал Хам, заклиная молчать, уверяя, что такой вестью она его загубит, что необходимо повременить. И она соглашалась, временила, на какое-то время забывалась и успокаивалась.
А Наташа росла чуточку странной, нет, не забывчивой, не рассеянной, да и внешне она ничем не отличалась от других детей, но росла, по мнению матери, чересчур неласковой и замкнутой. Наташа любила свою мать, скучала без нее, ждала ее, но если мать была дома, то дочь и не замечала ее. У Наташи был свой мирок – книжки, тетрадки, карандаши, краски, растения, жучки, паучки – и из этого мирка она и не собиралась вылущиваться. Девчоночьих игрушек Наташа не признавала – ни кукол, ни тряпок, ни детской посуды, зато любила конструкторы, кубики и особенно калейдоскопы, которых у нее скопилось множество.
Каждое лето на двадцать дней отпуска они уезжали за Суздаль, в село Торчино, но и там дочь быстро обособлялась: дни напролет в лугах, в лесу или на речке, а по вечерам кропотливое прикалывание насекомых к пенопласту. Правда, коллекционированием она занималась без особого восторга, а так, как если бы это было повседневным занятием каждого человека.
Наташа училась в восьмом классе и уже думала над первой самостоятельной работой по систематике насекомых. Все свои доводы и утверждения она должна была представить экзаменационной комиссии в десятом классе…
В тот день в одиночестве Катя плакала долго и обреченно. И все было в этих слезах: и страх, и жалость, и любовь, и горечь неразделенных чувств, и досада на личную судьбу. Она тщательно выплакалась, после чего тщательно с мылом умылась и даже попыталась растереть лицо до румянца. Так что когда дочь пришла из школы (после седьмого класса Таричан не возил ее в школу), и следа от слез на лице матери не осталось. Лишь при разговоре она излишне двигала губами, пыталась улыбаться и робко, заискивающе заглядывала в лицо дочери. Наконец, без нужды застегивая и расстегивая пуговичку на кофте, она сказала:
– Наташенька, дочка, я должна ехать в командировку… на месяц примерно. Как нам быть?
– Не знаю, – ответила дочь. – А куда?
– О, куда?! В районы птичьих базаров. Далеко.
Наташа вскинула удивленный взгляд:
– Это интересно…
– Да. Интересно, наверно, – мать усмехнулась и как-то нелепо подмигнула. – А ты сможешь одна прожить? Ну, скажем, под наблюдением соседки, тети Клавы.
Наташа подумала.
– Смогу, если деньги будут.
– Ну а как же без денег! Деньги будут, – мать часто закивала. – Но дело-то вот в чем: командировка на месяц, но если пройдет месяц, а меня не будет, значит, я, – мать даже усмехнулась естественно, вот, мол, какая я выдумщица, – значит, я превратилась в птицу, и мы тогда уже встретимся нескоро.
Наташа серьезно посмотрела на мать и отрицательно покачала головой:
– Нет, мама, в птицу ты не сможешь… а вообще, может быть, и в птицу.
– Так вот, – поспешила продолжить мать, – если через месяц день в день я не приеду или не пришлю письмо, то вот этот пакет – очень важный, строгий и секретный, под сургучиком, – она торопливо достала из сумочки большого формата белый конверт, – вот этот пакет отвезешь Ивану Андреевичу – он тебе все и объяснит. Но только лично Ивану Андреевичу и никому кроме – поняла? – никому.
– Поняла, – вздохнув, согласилась Наташа, тотчас решив, что маму командирует академик Пророков по важному делу…
Прошел месяц – мать превращалась в птицу.
В обусловленный день Наташа не пошла в школу: волновалась, хмурилась, придумывая план действия. Как увидеть Ивана Андреевича, как, чтобы миновать пластмассового? Не ехать же поздно вечером, да и вечером можно не застать, зато от пластмассового так просто не отделаешься… И план родился: дозвониться до дяди Таричана, он-то и подскажет. Таричан, выслушав, сказал, что Иван Андреевич очень занят и что, видимо, приедет домой поздно. Тогда Наташа объявила, что у нее для Ивана Андреевича важное письмо и что она обязана с глазу на глаз видеть академика Пророкова. После короткого раздумья Таричан сказал: если Ивана Андреевича он привезет рано, то приедет за ней, а если не сможет, то позвонит – от семи до восьми вечером.
Договорились.
Тревога и страх, а вдруг что-то случилось с мамой. На ощупь уже не раз она обследовала конверт, смотрела его на свет, но вскрыть не решалась, не догадывалась, что печать – всего лишь оттиск трехкопеечной монеты… И вдруг – еще не смеркалось – знакомый сигнал. Так и есть – Таричан помахивал рукой.
В пути Таричан ни о чем не расспрашивал, лишь посоветовал, если так срочно надо, то лучше встретиться сегодня, не то, похоже, завтра Иван Андреевич едет в командировку.
«Так точно, так и есть, – думала Наташа, – он едет в районы птичьих базаров».
Дверь отворила Ева. На вопрос, дома ли Иван Андреевич, она ответила:
– Иван Андреевич отдыхает, к нему нельзя.
– У меня очень важное дело, – смутившись взгляда Евы, сбивчиво пояснила Наташа.
– Иван Андреевич отдыхает, – морщась, повторила Ева. – Нельзя быть такой настойчивой. Если что-то передать – оставь.
– У меня очень важное дело, – монотонно повторила и Наташа, чувствуя себя так сиротливо робко, что руки холодели без крови. Ева, видимо, намеревалась для порядка возмутиться, но в прихожую выглянул Хам.
– Хоу, Наташка?! Тебе чего? – вопросительно воскликнул он. – Ну, ну, ну, к Ивану Андреевичу! Иван Андреевич – гений! Иван Андреевич и отдыхая мыслит! К Ивану Андреевичу ни-ни! – ритмично вскидывая вверх руку, возразил Хам, но уже тотчас панибратски рассыпался бисером: – А почему ты одна, Наташка? А что тебе надо, Наташка? Если что важное – я устрою, постараюсь, сейчас же и доложу. Что у тебя Ивану Андреевичу? Ну, чего ты молчишь?!
И Наташа уже готова была раскрыть секрет, но, вспомнив строгий наказ матери, вновь упрямо повторила:
– Мне надо видеть Ивана Андреевича.
Хам и Ева переглянулись.
– Какое упрямство, – сказала Ева.
– Сегодня нельзя, приходи завтра после трех, – сказал строго Хам и потянулся к двери, чтобы закрыть. И Наташа наверно поняла: или же ее тотчас выдворят, или же отдать пакет. И она, еще не оценив разумом поступка, вдруг резко толкнула Хама в спину, так что он ткнулся лицом в грудь Евы, а Ева, дабы не упасть, непроизвольно обхватила его руками. Наташа в дверь – и затопала через холл, слыша, как преследуют молча Хам и Ева. Но преследовали они лишь до двери в столовую.
Неверов в кресле перед камином курил. Он даже не шелохнулся, похоже, не восприняв шума. Ева скользнула в свою комнату, а Хам спокойненько вошел в столовую, одергивая жилетик.
Оглядываясь, Наташа затормошила Неверова за плечо. Хам перекосился, затряс кулачишком: что же, мол, ты делаешь, дуреха! Неверов вяло повернул голову – и встрепенулся.
– Вы ко мне? – поспешно спросил, поднимаясь на ноги.
– Да, Иван Андреевич… Это я – Наташа… Валуева, Катина.
– Да неужели! – Неверов и руки развел. – Неужели – Наташа?! Ну, никогда не узнал бы, большая. – Он смерил ее взглядом, затем укоризненно взглянул на Хама: – Что же это вы, любезный, не поухаживали за Наташей?
Хам обиженно повел носом.
– Она так ретиво рвалась, что едва не повредила мне мозговой трест, то есть голову, мой президент.
Неверов перевел взгляд и только теперь заметил, что девочка взволнованно бледна.
– Что-нибудь случилось? – Наташа потупилась, губы ее, сдерживая слезы, сжались. – Нет, нет, не надо плакать, – и уже на ходу предложил: – Пройдемте, Наташа, ко мне в кабинет…
В то же время в доме 144 г по ул. Л. Толстого еще одна женщина готова была удариться в слезы, и ее сдерживала тоже твердая рука: Нюра – глухонемая, а сдерживал ее от слез Ткачик.
Окно каморки было плотно зашторено, дверь плотно прикрыта. Кроме Нюры и Ткачика здесь же был и кандидат наук старший лейтенант Рубцов, он превосходно изъяснялся на языке мимики и жестов и служил переводчиком.
Еле сдерживая гневное мычание, Нюра изливала свою боль и досаду. Она неоднократно повторила, что добросовестно работала там, наверху, за что получала деньги и подарки, поэтому ей очень хорошо жилось. Но обласкал большеносый. Правда, и это бы тоже ничего, даже хорошо, но когда она забрюхатела и решила родить, то большеносый уговорил избавиться от такого положения, а после и выпроводил, лишил приработка…
Ткачик страдальчески вздыхал, выслушивал терпеливо, и в конце концов ему удалось отвлечь Нюру. И разгневанная глухонемая, последними словами понося большеносого, пустилась в догадки: что все, мол, это из-за того, что он нашел себе другую, что без хозяина бабы к нему стаями лезут – и мужики тоже, стало быть, они там и устраивают бардак. Поэтому этого большеносого надо посадить в каталажку за разврат или пусть он живет с ней, с Нюрой, чем же она баба плохая… При этом несчастная похлопывала себя по всем выпуклостям телесным.
Поздно вечером, когда объяснение закончилось, Ткачик и Рубцов тихо вышли из каморки, помедлили, прошли к центральному входу нижнего этажа. Вскоре опечатанная дверь бесшумно открылась – оба скрылись в полуподвальных покоях, где царствовали грызуны и тлела древняя рухлядь…
Утром на двери все так же маячили замок и пломба.
– Что же случилось? – усадив Наташу в кресло, вновь попытал Неверов.
– …и она сказала, что если дольше месяца не приедет и письма не пришлет, значит, превратилась в птицу. И чтобы ровно через месяц я обязательно лично вам передала бы важное письмо… а они не пускают, говорят, нельзя. – Наташа сокрушенно вздохнула.
– Хорошо, но в таком случае где же письмо?
Наташа спохватилась и передала уже знакомый конверт… Она заметила, как дрогнули брови Неверова, точно выпрыгнули из-за оправы очков. Он поджал губы и, не сказав ни слова, взялся за телефонную трубку: позвонил Вишнякову, попросил любезно встретиться тотчас, затем позвонил Таричану, велел быть, захватив доктора Вишнякова.
Наташа тревожно следила за сборами Неверова, а тот как будто вовсе забыл о ней.
Не прошло и десяти минут, как Хам доложил, что приехал доктор Вишняков.