«Да, да, именно тогда перед глухой стеной я и поверил, что делаю великое открытие, которое пока не укладывается в академическом сознании», – не без волнения подумал Неверов, и эта взволнованность заставила энергичнее работать лопатой. Но уже через минуту в теле появилась дрожь, а пальцы левой руки, немея, судорожно свело. Неверов тотчас расслабился, воткнул заступ в землю, достал сигареты, сел на очищенный от земли фундамент и закурил…

Когда весной Неверов объявился в Сущеве, дед Зозуля сначала долго и последовательно матюгался, затем сообщил, что дом готов, с расходами уложились, а вот железа на крышу второй месяц не везут и поделать он ничего не может, и только после этого поздоровался.

Обходя дом внутри и снаружи, Зозуля ежеминутно божился и утверждал:

– Тютелька в тютельку, какой был… и крыльцо с «пером», и по карнизу птицы сирины и фараонки, и наличники…

Когда же Неверов заметил, что боковое окно не украшено, как другие, Зозуля пояснил:

– А это окно опосля прорубали, дед твой и прорубал, так что и обкладка у него простая…

Дом поразил не столько размерами, сколько своей внешней крепостью и свежестью непривычной. Стоял солнечный день, и Неверову на какое-то мгновенье почудилось, что венцы сруба просвечиваются, как спелая ягода винограда. Он даже положил ладонь на гладкий венец, но – под одобрительный смешок Зозули – лишь перепачкал ладонь смолой.

– Вековой дом! Стоять сто лет, как пить дать! – восклицал старик. – Ни одного подсоченного дерева, все в смолье… под фундамент по углам каменья и на дубовых рядах. Дорого, да мило…

Неверов в знак одобрения и согласия кивал, хотя в домостроении ничего не смыслил, даже не догадывался, что значит – дубовый ряд.

А вечером после ужина вдругорядь удивил Зозуля:

– Эхма, Андреич, что же я тебе припас! И забыл, ах, голова. Анти-и-ресная штукенция. Для памяти, чай, и тебе годится.

Позвякивая гостевой посудой, Зозуля выдвинул ящик древней горки, каких Неверов отродясь не видывал, и достал примитивный чертеж и старую фотографию.

– Вот, – торжественно объявил он, выставляя на передний план именно чертеж, – чай, два, нет, три дни корпел до слепоты. – Неверов уже понял, в чем дело, и улыбался. – Вот это, значит, и есть останное строение деда, Федора Георгиевича. Наша сущевская церковь. Да токмо руки у меня ни к хрену, да и не обучен я чертить… А вот еще что, лешак! Вот, фотография! У Анфисы, значит, у столетней на горище в старых рамках вклеена была. Во, голова! – и шлепнул по фотографии ладонью. – Вот она, кишки твои рвать!

На пожелтевшей фотографии церковь. На переднем плане человек в зимней одежде. Ясно, что в задачу фотографу ставилось запечатлеть строение снизу доверху, а человек – так, дополнение.

– Вот она, наша церквуха! – запальчиво вскрикнул Зозуля, и серебро позвенивало в его горле. Тряхнул головой, да так, что очки с одним рожком блеснули на пол. – А ведь эт-та, Андреич, дед твой – вот она какая картинка!..

* * *

Неверов бросил окурок, вмял его каблуком в землю и добродушно усмехнулся, вспомнив, как тогда же в весенних сумерках они засобирались на сельскую площадь, как пришли и как возбужденный Зозуля, тыча батожком в землю, бегал вокруг, петушино восклицая:

– Вот тут, тут и есть, была тут! – И он пытался точно обозначить границы, где раньше стояла церковь. Наконец остановился и вновь ткнул батожком: – А здесь, точно здесь, и стоял дед, Федор Георгиевич, а вон оттед фотограф вспыхивал… Эхма, душеньку разбередил, где мои осьнадцать лет. – Зозуля хихикнул, но затем умолк, видимо, и впрямь в воспоминаниях.

На поверхности не было и следа, даже не верилось, что под дерном что-то еще сохранилось. И теперь, как бы опровергая свои сомнения, Неверов поднялся на ноги, осматривая дело своих рук. Добрую треть наружной нитки фундамента он уже открыл. Копал не глубоко, на полтора штыка, да и цель была единственная – обнажить геометрию фундамента. Хотя не только любопытство приводило его сюда ежедневно, но и обещание Вишнякову – не менее часа заниматься легким физическим трудом. И действительно, Неверов чувствовал себя физически окрепшим. Правда, Зозуля утверждал, что для лечения пользительна перво-наперво парная – он дважды в неделю топил баню, и дважды в неделю они парились.

Неверов глянул на часы и, решив еще минут десяток поработать, уже занес ногу на заступ, когда от неожиданности вздрогнул.

– Здравствуйте, товарищ Неверов.

Он оглянулся. Перед ним стоял новый знакомый – Харлампий Иннокентьевич, престранный человек.

– Здравствуйте, Харитон Иннокентьевич, – с улыбкой ответил Неверов.

– Не Харитон, простите, а Харлампий Иннокентьевич, Хар-лампий, – методично поправил Суруганов. Среднего роста, с круглым правильной формы животом, в трикотажных спортивных облегающих трениках, в клетчатой яркой распашонке навыпуск, заложив за спину руки, он смотрел на Неверова сбычившись – казалось, вот-вот и двинется бодаться. Лицо его имело выражение строгое, но вызывало улыбку, потому что нижняя челюсть была настолько деградирована, что когда он бычился, то казалось, что человек гримасничает.

Зимой Суруганов купил в Сущеве пустовавший дом, который называл не иначе как дачей; поэтому и не замедлил познакомиться с дачником Неверовым.

«Я – психиатр, 36 лет я успокаивал в Ляхове несчастных. Теперь я на заслуженном отдыхе, купил на сбережения дачу, надеюсь, что здесь я успокою свои нервы. Я холостой человек…» – рекомендовался Суруганов при первом своем визите…

– Вы что копаете? – продолжая бычиться, методично произнес Суруганов.

– Да так, копаю.

– Странный вы человек, однако же. Говорите, что учили детей физике, а сами копаете. А ведь, говорят, на этом месте церковь стояла, а посему бы здесь положено соорудить отхожее место. А вы копаете. Странно. В этом я усматриваю прямое отклонение от нормы, явное, между прочим. – Монотонно закончив фразу и не дожидаясь ответа, повернулся на каблучке и с достоинством зашагал к сельмагу. Провожая его насмешливым взглядом, Неверов невольно обратил внимание на свой преобразившийся под железом дом.

«Единственное неудобство, – подумал он, – в любое время возможен пожар… А что есть огонь?» – И вдруг поразило, нет, пожалуй, удивило действие огня, явление огня, природа огня – стихия. Но тотчас лицо болезненно перекосилось: он вспомнил поднимающееся из гроба огненное тело Скобелева. О, сколько раз Неверов пенял себе за то, что тогда наблюдал в глазок… Зачем, зачем понадобилось смотреть… Даже во время болезни с кошмарами являлось и это видение.

Не сознавая того, он уже отключился от своих раскопок. Теперь, когда и внутри дом преобразился – завезена вся необходимая мебель, литература, созданы относительные условия для работы, режим дня входил в силу. Настало время садиться «за науку», и никакие отсрочки не могли уже помешать этому.

«Огонь, огонь», – мысленно повторял Неверов и поглощался этим, уходил в это явление. И уже доносились какие-то звуки, он уже непроизвольно вел отсчет звукам, когда вдруг очнулся… Сигналила машина – «Волга», такси. Он повернулся на сигнал и чуть было не вскрикнул от прилива чувств.

Рукой придерживая волосы, через муравую площадь бежала Наташа. Неверов радостно и облегченно засмеялся – исчезли наваждения. Выбираясь из своих раскопок и уже подняв навстречу руку, чтобы обнять это, казалось, бесценное существо, он встрепенулся, вдруг вместо Наташи произнеся:

– Катя…