В ярко освещенном кабинете хирургического отделения одной из московских больниц все слепило белым, и только паркетный пол отливался восковой желтизной да ковровая выбитая дорожка пестрела затейливым орнаментом, именно на ковровую дорожку как будто сосредоточенно и смотрел Неверов, думая: и как это ухитряются сплетать такие узоры, должно быть, это очень сложно.

Вишняков – внешне усталый и апатичный – сидел на диване так, что можно было решить, будто доктор скептически размышляет над бренностью земной жизни. Однако думал Вишняков о более конкретном. Думал он о том, что ждать, собственно, нечего: если коллега Скороговоров здесь сам в столь поздний час и если так долго не идет, зная, что его ждет он, Вишняков, – это все.

Когда Неверов объяснил Вишнякову обстоятельства дела, а тот немедленно из столовой позвонил на квартиру главному хирургу указанной больницы, ответ был короток: выехал срочно по вызову из отделения. Когда же в отделении дежурная сестра известила, что именно Валуева и явилась причиной вызова, то уже тогда Вишняков подумал: если через пять минут не придет – все.

Прошло более часа, когда, наконец, послышались редкие увесистые шаги; шаги эти – шаги друга – Вишняков узнал бы из тысячи других.

– Идет. Это он, – коротко предупредил Вишняков.

Высокий сутуловатый Скороговоров саженным шагом переступил в кабинет, кивнул ожидавшим, на мгновение замер в раздумье, затем склонил набок голову, щелкнул большим и средним пальцами правой руки, произнес неопределенно:

– Странно. – Широко шагнул к креслу, шумно сел, закурил и в той же неопределенности повторил: – Странно.

И вот что он поведал.

Полтора месяца назад больная поступила с направлением на консультацию: слишком разнозначные были анализы, слишком противоречивы мнения. Однако для Скороговорова диагноз не подлежал сомнению. Необходимо оперировать. Когда же в полупустой беседе он подготавливал больную, тогда уже Катя поразила Скороговорова.

– Я ведь знаю, что у меня за болезнь, – Катя печально улыбнулась, скорее, сморщилась, действительно, точно назвав свою болезнь. – И на операцию я согласна… никуда не денешься. Но постарайтесь, чтобы я жила, мне обязательно надо жить, – она помолчала, как бы подсчитывая – сколько. – Ну, хотя бы лет шесть-семь…

– Вы, милочка, наперед меня решаете, – строго заметил Скороговоров, хотя внутренне смутился. Он понимал, что правильнее больную тотчас госпитализировать, но предосторожность «на всякий случай» отвела сиюминутное предложение. – Операция, может, и не понадобится, – сказал он, мысленно прикидывая, а сколько единиц препарата необходимо больной проглотить перед операцией. – Так вот, придете через две недели – посмотрим, решим, а пока: три раза в день перед едой по две таблетки…

Операция была рискованная. Оперировал сам Скороговоров. После четырехчасовой работы он сказал:

– Редкий случай. Уверяю, она была моим ассистентом – так велико и настойчиво ее желание жить.

Накануне операционного дня Катя подкараулила Скороговорова в коридоре и без видимого волнения сказала:

– Вы извините меня, правда, извините. Я выживу, вот увидите, выживу. Но ведь все может случиться, на всякий случай я и прошу вас, – она извлекла из кармана халата обыкновенный конверт, – если уж вдруг, ну, понимаете, велите в тот же час вот это письмо отправить по адресу, академику Пророкову… И чтобы никто не читал – ни в каком случае.

Словно жираф с высоты своего роста Скороговоров склонил голову и улыбнулся:

– Ах, милочка, мы выполняем любые завещания, но в данном случае, надеюсь и не сомневаюсь, письмо академику Пророкову вы отправите сами. – И отечески добродушно, как ребенку, погладил ей голову.

Когда же через полтора суток в четыре часа утра Скороговорову сообщили по телефону, что Валуева «проснулась», хирург настолько возбудился, что в нижнем белье вышагивал по комнате и даже пытался что-то напевать. Он знал – это победа.

Две недели Катя лежала неподвижно, только глазами водила. А через две недели в сопровождении коллег, на полторы головы возвышаясь над окружающими, явился сам Скороговоров. И объявил с порога:

– Вот это и есть наша героиня, Катя Валуева!.. Да раздвиньте, раздвиньте шторы – теперь ей можно и на свет Божий смотреть…

Она засыпала и просыпалась, вновь засыпала и просыпалась с постоянной мыслью и думой о дочери и о нем. Обоих она любила светло и робко. Ради них она и должна жить на белом свете. Катя не боялась смерти – так ей казалось, – но боялась, что если вдруг, то уже никто никогда не поведает ему истину, не скажет – твоя дочь. В конверте под подушкой и хранилась эта тайна.

Она выжидала до последних дней. Но счет дням утратила. Когда же спросила добрую няню, какое число, то многоопытная няня, зная, как томителен в постели каждый час, поубавила время. Выходило, что пять дней оставалось до исхода месяца. И тогда Катя достала из-под подушки конверт и порвала его на меленькие клочочки. Теперь оставалось дождаться врача, под наблюдением которого она находилась, и попросить его переговорить с Наташей по телефону или же самой как-то переговорить, чтобы Наташа не ездила к Ивану Андреевичу.

Она уже поворачивалась на бок, и врач обещал через пару недель поднять ее на ноги. Жизнь возвращалась, радовало все: и маленькая чистенькая палатка, и заботливые и милосердные люди, и солнце в окне. В окно же она видела, как потяжелел и сполз с крыши снег, и деревья уже стояли черные, в весеннем предчувствии шелуша обожженную кожу, и небо все чаще лилось бледной голубизной – и все это радовало и умиляло до слез. Уже не раз Катя представляла, как она в зимней одежде будет добираться домой в потоке весенних москвичей и как на нее будут смотреть и улыбаться ей, понимая, что она залежалась в больнице и теперь почти здоровая и счастливая возвращается домой.

– …но произошла какая-то нелепость, я не в состоянии ни понять, ни объяснить, что-то непредвиденное, какая-то чертовщина, – после паузы угрюмо продолжил Скороговоров.

Когда воздух прогревался и солнце падало в окна, дежурная сестра обычно открывала для проветривания форточки. Она уже заканчивала обход палат, когда раздался отчаянный короткий крик.

Неподвижно вниз лицом Катя лежала на полу. А в открытой форточке сидел черный ворон и чистил об раму клюв. Катю подняли на кровать, а ворон все так же бесцеремонно продолжал свое занятие. И только когда няня со шваброй двинулась к окну, птица, огрызнувшись, нехотя улетела.

– И все, понимаете, все! – бледнея, вытягивая шею к Вишнякову, беспомощно выкрикнул Скороговоров. – Сутки – и все… Что-то нечистое… – беспомощно закончил он…

– Да, Наташа, действительно, мама-Катя превратилась в птицу, – возвратившись поздно вечером, сказал Неверов.