Большой письменный стол в учительской был завален стопками тетрадей, учебников, карандашами, ручками, чернильницами. Вчера Тимофей получил все это по разнарядке, еле дотянул до поезда, натер свою культю, но был доволен: сверх разнарядки удалось раздобыть две сотни школьных тетрадок, полдесятка букварей и три учебника по арифметике.

Елена Павловна, новая учительница, вертелась у стола и радовалась, совсем по-детски хлопая в ладоши. Худенькая, быстрая, с узкими плечами и тонкими длинными пальцами рук, она и походила на подростка.

– Ну, теперь мы живем, Тимофей Антипович! Ну, живем! – Она наклонялась к тетрадям и книгам, нюхала типографскую краску и блаженно закрывала глаза. – Ай, как пахнет! Да понюхайте ж вы, Тимофей Антипович!

– Будет вам, Елена Павловна, – весело улыбался Тимофей. – Совсем как школьница. Давайте с учебниками разберемся – как делить?

Учебников не хватало: на троих-четверых учеников приходилось по одному, но если учесть прошлогодние и уцелевшие старые, еще довоенные, то выходило на двоих по учебнику.

До начала занятий оставалось пять дней. Школа была готова к приему учеников. Тимофею надо было только написать учебный план да разобраться с книгами, чем они с Еленой Павловной и занимались.

День стоял по-летнему теплый, и единственное окно в учительской распахнули настежь. На улице безлюдно, тихо, все сельчане были на уборочной, только вдалеке, на строительстве Захаровой хаты, одиноко постукивал топор.

Сельскую тишину неожиданно потревожил надсадный рев мотора машины, буксующей в метелицких песках на шляху, и через минуту крытый выгоревшим на солнце брезентом «козлик» остановился под школьным окном. Появление машины в Метелице было редкостью, и Тимофей, вопросительно переглянувшись с Еленой Павловной, вышел на крыльцо.

Из машины вылезли двое мужчин. Один лет тридцати, подтянутый крепыш, другой постарше, худой, почти костлявый, с вытянутым лицом.

– Это школа? – спросил старший.

– Школа, – ответил Тимофей, разглядывая приезжих. – Вам кого?

– Заведующего Лапицкого.

– Я и есть Лапицкий. Будем знакомы.

– НКВД. Капитан Малинин.

– Пойдемте в школу, там и поговорим, – пригласил Тимофей.

– Поговорим после. А сейчас поедемте с нами, – сказал Малинин, махнув рукой в сторону машины.

– Куда ехать? – не понял Тимофей.

– В город.

– В город? Но… простите, сейчас я не могу, скоро занятия. – Он повернулся к школе, как бы указывая, что там у него дела, сами должны понять: на носу учебный год. – Что вас интересует? Я и здесь могу ответить.

– Вы меня неправильно поняли, – сказал Малинин. – Вы арестованы, гражданин Лапицкий.

Значение последних слов до Тимофея сразу не дошло, и он стоял неподвижно, силясь сообразить, что все это значит. На шутку не походило, да и какие тут могут быть шутки!

На крыльцо выбежала Елена Павловна. Она слышала весь разговор из окна и теперь глядела широко открытыми глазами то на Тимофея, то на приезжих, видно тоже ничего не понимая.

– Собирайтесь, нам некогда, – поторопил Малинин.

И только тогда Тимофей пришел в себя.

– Но это какое-то недоразумение! – заговорил он поспешно и растерянно. – Кому вздумалось? На каком основании? Ничего не понимаю!

– Вам все объяснят. Собирайтесь.

– Да что – собираться?

– Ну, хоть оденьтесь потеплее, – сказал Малинин, указывая глазами на Тимофееву летнюю рубашку с короткими рукавами.

– Ну да, конечно. Только домой забегу… Елена Павловна, вы с учебниками разберитесь сами и объявите детям, чтобы тридцатого собрались. Я скоро вернусь, это какое-то недоразумение. – Он хотел было идти пешком, но Малинин пригласил в машину.

Подъезжая к дому, он увидел Захара. Тот стоял у своего сруба в нательной рубашке с закатанными по локоть рукавами и играл топором, который в его могучих руках казался игрушечным. На мгновение их взгляды встретились, и Захар улыбнулся одним краем губ. Эта улыбка и то, что Захар видел его в положении арестованного, разозлили Тимофея. Он торопливо выбрался из машины и зашагал к дому. Следом двинулись Малинин с помощником.

– Что за глупости! – рассердился Тимофей. – Вы мне не доверяете?

– Вы – арестованный, – сказал Малинин бесстрастно, не считая нужным входить в подробные объяснения.

В хате никого не было. Тимофей переоделся, обвел глазами горницу и вышел во двор.

– Ну, пошли, – сказал Малинин деловито и направился к калитке. Видно было, что этот человек привык выполнять дело четко и спокойно, вполне осознавая всю ответственность своей работы, своих поступков и, как показалось Тимофею, преувеличивая их значимость.

Малинин сел впереди, рядом с водителем, за ними – его помощник с Тимофеем, и машина тронулась.

Захар стоял у сруба и провожал их хмурым взглядом.

* * *

Полуденное солнце светило прямо в лицо. Под разогретым брезентом было жарко. Тимофей старался втиснуться в угол, спрятаться в тени, но тогда протез его поднимался, упираясь в спинку переднего сиденья черной от пыли и размочаленной по краям «ступней». И он, стыдясь такого положения, вынужден был сидеть на краешке и щуриться от яркого солнца.

Машину болтало по песчаному шляху, бросало по сторонам. Каждый толчок отдавался в ноге болью, натертая вчера культя горела, как исхлестанная крапивой.

Проезжая по Метелице, Тимофей вдруг увидел, какой она стала нарядной и веселой от белых срубов, пахнущих сосной, от разбросанной вокруг свежей щепы. Раньше это как-то не замечалось, а теперь то ли от быстрого передвижения в машине, то ли от яркого солнца широкое строительство в деревне пестрило в глазах, останавливало внимание. Многие обгорелые снаружи вербы дали новые ростки, рядом со старыми поднимались молодые деревца. Когда и кто их успел посадить?

Метелица как будто радовалась своей нарядности, своей новой жизни.

Тимофей удивился своим мыслям – об этом ли ему, арестованному, сейчас думать!

Въехали в лес, солнце перестало слепить глаза, натертая культя немного приутихла – боль притупилась. Перед Тимофеем встал вопрос: за что арестовали? Может, его работа во время оккупации тому причиной? Тогда Тимофею бояться нечего – он работал на партизан. Но зачем этот арест, могли бы вызвать и выяснить все, что их интересует.

На вопрос о причине ареста Малинин сказал, что объяснят на месте, а когда Тимофей стал настаивать, требовать ответа, ему вообще запретили говорить. Эта искусственно создаваемая таинственность и обращение не «товарищ», а «гражданин» и «арестованный» злили его.

Проехали Сосновский кирпичный завод, где недавно поселились Левенков с Натальей, и через полчаса тряски по лесному шляху вкатили в Ново-Белицу. А еще через полчаса прибыли на место.

Тимофей был уверен, что наконец объяснят причину ареста, но его провели по темному коридору и заперли в пустой комнате.

«Да это ж камера!» – подумал он, оглядевшись, и взорвался:

– Откройте! Что вы там, оглохли? Какого черта эта комедия!

Щелкнула задвижка в дверном окошке, и показалось лицо сержанта, провожавшего Тимофея в камеру.

– Чего вы расшумелись? – спросил сержант.

– Я не понимаю, почему меня здесь закрыли! Отведите меня к начальнику!

– Куда вам торопиться? Вызовут…

– Но мне должны, в конце концов, объяснить, что все это значит!

– Объяснят…

– Послушайте, товарищ, произошло какое-то недоразумение, – заговорил Тимофей торопливо, видя, что сержант собирается закрыть окошко. – Кто у вас тут старший? Мне надо поговорить… У меня нету времени сидеть сложа руки. Я требую, чтобы мне объяснили наконец! Я ни в чем не виноват!

Пожилой сержант улыбнулся Тимофею, как малому непонятливому ребенку:

– Времени у вас предостаточно, гражданин. А невинные у нас не сидят. – И добавил наставительно: – Шуметь не советую.

Тимофей понял, что требовать чего-то от сержанта бессмысленно, собрал все свое терпение и уселся на табуретку в углу камеры.

Вызвали Тимофея часа через два.

В кабинете следователя сбоку письменного стола сидел капитан Малинин, в форме, отчего казался подтянутым и еще более строгим, чем при первой встрече. Он указал Тимофею на стул перед столом, почти посередине комнаты, и, глядя в бумаги, начал задавать вопросы ровным, звучным голосом:

– Лапицкий? Тимофей Антипович? Заведующий Метелицкой начальной школой? Год рождения – тысяча девятьсот девятый?

– Но вы же знаете!

Капитан так же спокойно и бесстрастно попросил отвечать только на его вопросы. И Тимофею стало ясно, что для этого капитана учителя Лапицкого не существует, а только – подследственный гражданин Лапицкий.

– Вас будет допрашивать майор Брунов, – сказал под конец капитан и уставился в окно отсутствующим взглядом.

«Слава богу, не ты», – подумал Тимофей. О том, что с ним будут не говорить, а вести допрос, он понял сразу же, как только вошел и увидел стул посередине комнаты, на котором сейчас сидел. Только теперь он наконец почувствовал себя арестованным. Вся обстановка и тон капитана не допускали какой бы то ни было ошибки в его аресте.

Минуту погодя вошел майор Брунов. Капитан скомандовал: «Встать!», но Брунов махнул рукой – сидите. И от одного этого жеста майора Тимофею стало легче.

Брунов занял место за столом и вгляделся в Тимофея, словно вспоминая, где видел его, но, видно не признав в нем знакомого, устало опустил глаза и вздохнул.

– Товарищ майор, – оживился Тимофей, – что значит этот арест? Какая-то странная таинственность… Мне ни о чем не говорят.

– Против вас выдвинуты серьезные обвинения в сотрудничестве с фашистами в сорок первом и сорок втором годах, – сказал Брунов глухим, монотонным голосом.

– В сотрудничестве? Но это чепуха! Не разобравшись, не расспросив, увозят прямо из школы…

– Вот и разберемся, – пробормотал Брунов, копаясь в бумагах на столе.

– И ради этого арест?

Брунов отложил бумаги. Его округлое лицо было усталым, под глазами мешки, плечи опущены, и весь вид как бы говорил: «Сколько вас на мою голову! И хоть бы один сознался чистосердечно, не юлил, не запутывал дела». Приблизительно так понял Брунова Тимофей, и ему стало неловко перед этим усталым человеком.

– Я только хотел сказать, – продолжал Тимофей спокойнее, – что все это можно было очень просто выяснить и без ареста.

– Вы так думаете?

– Конечно. Во-первых, работа при немцах еще не есть сотрудничество с ними, а во-вторых, если я и сотрудничал, то с партизанами. Работа же в школе…

– Работу в школе вам в вину не ставят. Только детдом. И этого, согласитесь, вполне достаточно.

– Но и в детдоме надо было кому-то работать.

– Надо было. Но в этом вас и не обвиняют.

– Так в чем же?

– Я уже сказал: в сотрудничестве с фашистами. Вы нас недооцениваете, Лапицкий. Мы знаем о вас больше, чем вы думаете, и если арестовали, то имели на это веские основания. – Он достал папиросы и протянул Тимофею: – Курите.

– Спасибо, не курю, – отказался Тимофей и про себя отметил, что майор не сказал «гражданин Лапицкий», но и не сказал: «товарищ», и это обеспокоило его больше, нежели строгий, официальный тон Малинина.

Брунов закурил, повел плечами, как бы сбрасывая усталость, и сказал:

– А теперь вопросы буду задавать я. Детдом в Метелице открылся осенью сорок первого?

Тимофей утвердительно кивнул.

– Довоенных детдомовских детей успели эвакуировать?

– Успели.

– Кто распорядился открыть детдом заново?

– Был приказ из комендатуры.

– Значит, детдом открыли немцы?

Тимофей понял, куда клонит Брунов, и возмутился:

– Но это вовсе не значит!..

– Прошу вас отвечать, – сказал майор, и Тимофей только теперь заметил, что капитан Малинин записывает его показания.

– Да, немцы… – ответил он. – Но это не значит…

– Откуда брали детей? – перебил его Брунов.

– Сироты были у нас в Метелице, и женщины из соседних деревень приводили.

– И?..

– И приводили немцы.

– Так, так. Где брали еду?

– У нас было подсобное хозяйство, и еще – выделили из собранного колхозного урожая.

– И еще?

– Когда продуктов не хватало, помогали из комендатуры.

– Кто именно?

– Комендант Клаус Штубе.

– Экое милосердие…

– Какое там милосердие! Но неужели вы меня подозреваете… Это чудовищно! Я работал по заданию отряда!

– Сейчас я только вопросы задаю. – Брунов устало и с досадой, оттого что ему мешают, поглядел на Тимофея и продолжал: – Не торопитесь, дойдем и до отряда. Значит, вы подтверждаете, что немцы открыли детдом и подкармливали детей. Не скажете ли, для чего?

– Скажу. Они намеревались проводить с детьми какие-то медицинские эксперименты.

– Намеревались или проводили?

– Один раз. Взяли девять мальчиков, и после этого я ушел из детдома, и детдом больше не работал.

– Это я знаю. Но почему именно мальчиков?

– Понятия не имею. Когда я сообразил, для чего они приехали, дал детям команду разбегаться. Я знал, что в камышах они их не поймают… Хватали кто попадется…

– Значит, вы знали, для чего они приехали и для чего вся эта затея с детдомом?

– Нет, я ничего не знал. Я догадался, только когда они уже были во дворе, и то не знал, для чего именно забирают детей. Сначала подумал, что хотят увезти в Германию. Только назавтра все выяснилось с их грязными экспериментами.

– Почему вы взятие крови называете медицинским экспериментом? – спросил Брунов, пожимая плечами.

– Они не только кровь брали… – проговорил Тимофей хмуро. – Я это понял гораздо позже.

– Они не только кровь брали? – оживился Брунов. – А что же еще? Интересно… Продолжайте, продолжайте.

Тимофей рассказал все по порядку, как из опроса детей он узнал о каких-то странных уколах, о непонятном состоянии детей и о неожиданной, без всякой болезни, смерти двух мальчиков, о недавнем медицинском осмотре, безрезультатном и неутешительном. Майор слушал с интересом, видно было, что он этого не знал. Малинин не успевал записывать и несколько раз просил не торопиться. Тимофей же, рассказывая о детях, переживал все заново и потому спешил, путался, перескакивал с одного на другое.

– Что с остальными детьми? – спросил Брунов, когда он закончил.

– Живут в Метелице, в семьях. С виду здоровы, но, боюсь, это не так.

– Насчет детей мы уточним, а пока налицо следующее: организацией детдома занимались фашисты, они же назначили вас директором, они же привозили детей, которых вы принимали, и продукты, которые вы также принимали. Затем они брали детскую кровь. Все это время вы спокойно работали, посещали коменданта Клауса Штубе, и комендант посещал вас. Это факты, которые и вы подтверждаете. Неужто объяснять, что из этого следует?

– Но я работал с ведома командира партизанского отряда Маковского! – загорячился Тимофей. – И комендатуру посещал по заданию отряда! Отряд был заинтересован, чтобы я вошел в доверие к немцам. Я работал на отряд, понимаете, на отряд!

– Успокойтесь, – улыбнулся Брунов. – Никто вам зла не желает, мы только и хотим найти истину. Кто знал о вашей связи с отрядом?

– Командир Григорий Маковский, связная Люба Павленко, Савелий Корташов…

– Они могут подтвердить?

– Они погибли.

– Кто еще знал о вашей связи?

– Это держалось в тайне, иначе отряд не смог бы уцелеть. Но вся деревня догадывалась, спросите у любого!

– Они это могут подтвердить? Официально, конечно.

– Не знаю… Точных сведений никто не имел. Знали только мой отец и сестра Ксения Корташова.

Брунов сочувственно поглядел на Тимофея, закурил и, устало разгладив морщины на лбу, проговорил:

– Вы ведь понимаете, что в таком деле близкие родственники свидетелями быть не могут. Нужно подтверждение человека, который бы знал о вашей связи с отрядом тогда, в сорок первом, а не сейчас, услышав из третьих уст после войны. Есть у вас такой свидетель?

– Да неужели вы всерьез верите в этот абсурд? – удивился Тимофей. – Но это же… это черт знает что!

– Это не абсурд – факты, и вы их сами подтвердили.

– Факты, да! Но есть и другие факты.

– Никем не подтвержденные.

– Но почему вы из них делаете такие выводы? Эти факты еще ни о чем не говорят!

– Ну, это вы напрасно, Лапицкий, факты всегда о чем-то говорят. – Он помолчал. – Откровенно, мне не хочется верить в ваше сотрудничество с фашистами, но я не имею права поддаваться эмоциям, я должен верить фактам. А они против вас. Нам известна ваша довоенная деятельность: участие в раскулачивании, в организации колхоза… Однако при таком положении вещей ни один доброжелатель не сможет вас оправдать. Объяснить это стечением обстоятельств невозможно – слишком невероятно. Можно поверить, что в самый последний момент вы спохватились и дали команду детям разбегаться. Спохватились, – повторил Брунов, – но поздно. Мы даем вам возможность оправдаться, но ни одного подтверждения вашим словам нет: все люди, которые могли бы вас оправдать, погибли, а те, кто обвиняет, живы. Согласитесь, несколько странно.

На минуту Тимофей растерялся. Он видел, что Брунов говорит чистосердечно и вовсе не подкапывается, не запутывает. Да и запутывать не было необходимости: все факты против Тимофея. И это не простая проверка, а обвинение, значит, кто-то написал донос. Слишком мелкие подробности известны: кто-то подбирал их, суммировал… «Те, кто обвиняет, живы», – сказал майор. Кто обвиняет? Кому понадобилось возводить клевету на Тимофея?.. Захар? Тимофей вспомнил Захарову угрозу в день его прихода с войны, вспомнил торжествующую ухмылку, с которой тот наблюдал за арестом и провожал машину злым взглядом, стоя у сруба. Но Тимофей никак не мог поверить в такую подлость, ему надо было знать точно. Зачем надо было знать своего «обвинителя» именно сейчас, он не мог себе объяснить, но перед этим возникшим вдруг непреодолимым желанием знать отступили на задний план и возмущение несправедливостью обвинений, и растерянность.

Тимофей решил идти напрямик.

– Мне вы не верите, – сказал он. – Но поверили грязному доносу шкурника, который во время оккупации занимался грабежами!

– Но-но, не очень, гражданин Лапицкий! – заговорил впервые за время допроса капитан Малинин. – Ваше заявление можно расценить как клевету.

– Какая там клевета! По нему еще в сорок первом веревка плакала!

– Гражданин Лапицкий! – повысил голос капитан. – Мы не позволим, чтобы людей, проливавших кровь за нашу победу…

– Ага! Значит, он, Захар Довбня! – воскликнул Тимофей, но тут же сник, откинулся на спинку стула и добавил с кривой усмешкой: – Так я и знал…

Брунов недовольно взглянул на капитана, и тот в замешательстве уткнулся в свои записи. Может быть, от Тимофея и не собирались скрывать имя доносчика, но следователю, капитану НКВД, так быстро «клюнуть на удочку» подследственного было непростительно.

Тимофей в первое время даже обрадовался легкости, с какой ему далась эта уловка, но, подтвердив свои подозрения, почувствовал какое-то непонятное равнодушие ко всему. Не злость, а нечто похожее на смех подкатило к горлу. Подумать только: Захар обвиняет Тимофея в преступлении, и Тимофей вынужден оправдываться, более того, он не видит достаточно веских доказательств своей невиновности.

– Вы хотели что-то сказать о Захаре Довбне? – спросил Брунов с интересом.

Тимофей поглядел на майора и отрицательно покачал головой:

– Ничего я не хочу ни говорить, ни заявлять. Люди скажут, да и сам он еще покажет себя.

– Опять слова, а нам нужны доказательства. Как бы то ни было, но ваша вина не становится меньшей. Факты остаются фактами. Вы это признаете?

Что мог признать Тимофей, свою вину? Но какую и перед кем? Совесть его перед людьми чиста, сельчане знают, что он ни в чем не виноват, но как это доказать? Где взять доказательства? Действительно, все, кто мог бы подтвердить его связь с отрядом, погибли. Но есть ведь люди, они видели, знают… А что они видели, что знают? Если поглядеть со стороны, то все сводится к тому, что Тимофей был заодно с немцами. Но это же дикость какая-то!

Он до конца осознал положение, в которое попал, и с ужасом подумал, что не видит выхода. Его охватил страх. Ведь люди и вправду могут поверить в его преступность. Тимофей хорошо знает людскую доверчивость, порой наивную: раз обвинили, раз наказали, значит, было за что. Вот и Брунов, по всему видно, честный человек, но верит, иначе не арестовал бы. И чем больше Тимофей думал об этом, тем яснее видел безвыходность своего положения. Становилось жутко от такой несправедливости. Тогда, за столом, Захар крикнул: «Детской кровушкой торговал!» – и Тимофей захлебнулся от боли и злости, не смог ничего ответить. Сейчас обвиняют в том же, и он не может ничего противопоставить этому обвинению, кроме своих честных слов.

– Значит, вы сознаетесь в том, что с осени сорок первого года по июль сорок второго сотрудничали с липовским комендантом Клаусом Штубе? – спросил Брунов официальным тоном.

Эти слова встряхнули Тимофея, заставили вскочить со стула.

– Но это же нелепо! – крикнул он. – Не-ле-по! Я ни в чем не сознаюсь! Я отрицаю всю эту клевету. Я должен сознаться в чудовищном преступлении, которого никогда не совершал? Да вы что, за мальчишку меня принимаете?

– Успокойтесь, сядьте, криком ничего не докажешь, – сказал Брунов.

– А как мне вам доказать? Я вынужден оправдываться, не зная за собой никакой вины, и делать это спокойно? Это черт знает что!

– Ну, хорошо, давайте продолжим. Если вы действительно работали на отряд, то подтверждения должны найтись. Люди ведь из отряда остались?

– Да, остались многие. Наш председатель Яков Илин был в отряде, даже – комиссаром последнее время.

– И комиссар не знал о вашей связи? – удивился Брунов.

– В том-то и дело, что не знал, – вздохнул Тимофей. – В отряд он пришел уже позже, из окружения, а комиссаром стал перед самой гибелью Маковского и уходом отряда из наших лесов.

– Допустим. Но неужели не осталось ничего такого, что могли бы подтвердить бывшие партизаны?

– Не знаю…

– Вы успокойтесь, вспомните, – посоветовал Брунов.

Теперь уже следователь помогал ему искать оправдания. Капитан Малинин молча записывал показания и недовольно косился на своего начальника.

– Мой отец!.. – вспомнил Тимофей. – Я посылал его в отряд накануне боя в Липовке, чтобы предупредить об опасности. Маковский готовил нападение на комендатуру, но в это время неожиданно для всех в Липовку прибыл карательный отряд…

– Так, так, продолжайте, – оживился майор.

Тимофей торопливо заговорил о казни Любы, о нападении на липовскую комендатуру и гибели Маковского, о последних днях самого отряда. (Впоследствии остатки отряда присоединились к более крупному отряду Кравченко.)

– Отца видели в отряде, это могут подтвердить многие, – заключил он.

– И то, кем он был послан?

– Нет. Знать могли только Маковский и Корташов…

Брунов помолчал, раздумывая, потом с сожалением пощелкал пальцами.

– Да, посещение отряда вашим отцом – оправдание… косвенное. Но этого мало, совершенно недостаточно.

– Кто же еще мог послать его, родного отца? Всю войну мы были вместе.

– Вы меня удивляете, Лапицкий. Во-первых, ваш отец ходил в отряд много позже, после закрытия детдома, а во-вторых, к вам лично это могло не иметь никакого отношения. Мы знаем сотни случаев, когда отцы занимались одним, а сыновья совершенно другим. Сами же рассказывали о связной Любе Павленко и о старосте, немецком прислужнике Павленко. Так что… Вспомните, с кем вы еще встречались, разговаривали в то время? В нашем деле иногда самая незначительная встреча или разговор могут стать решающими.

– С кем встречался?.. Да все со своими же сельчанами… Нет, постойте, есть у меня свидетель! – обрадовался Тимофей. – Чесноков! Илья Казимирович Чесноков, инспектор облоно!

– Чесноков, Чесноков… Знаю такого. Ну и что же Чесноков?

– В августе сорок второго он приезжал в Метелицу.

– Для чего?

– Мы говорили об открытии школ в деревнях.

– В качестве кого приезжал Чесноков? – спросил Брунов, и Тимофей прочел в его глазах заинтересованность.

– В качестве инспектора. Немцы разрешили открыть школы, и надо было этим воспользоваться. Он знал все о детдоме и о моем положении. К тому времени открыли новый детдом в Криучах, потому немцы меня и оставили в покое. И еще надо знать Штубе, чтобы понять, почему я остался в живых. Он представлял из себя этакого миссионера, несущего цивилизацию. Были и другие обстоятельства: сын Захара Довбни случайно оказался в числе тех девяти мальчиков, а его жена, попросту говоря, путалась со Штубе. Коменданту могло быть неловко перед своей любовницей за этот случай…

– Только не пытайтесь меня убедить в милосердии этого Штубе, – перебил с досадой Брунов. – А Чесноков… да, серьезный свидетель.

– Он обо всем знал, он подтвердит, – сказал Тимофей с уверенностью.

– Хорошо, поговорим с Чесноковым. Но это ваш последний шанс, Лапицкий, – закончил он и устало вздохнул. – Все на сегодня.

– Значит, меня не отпустят? До начала занятий осталось всего пять дней. В школе еще не все готово…

Брунов вскинул на Тимофея удивленный взгляд, а капитан Малинин сказал с раздражением:

– Подумайте лучше о себе, гражданин Лапицкий.

Вошел знакомый уже Тимофею сержант и молча проводил его в камеру. Только закрывая тяжелую дверь, наставительно заметил:

– Я ж говорил, что у нас невинные не сидят.