С войны приходили «старики», молодые оставались в армии.

Наталья глаза проглядела на шлях в ожидании Левенкова. «Офицер он, потому задерживают», – успокаивала она себя, но сомнение ни на минуту не покидало ее: «А вдруг не вернется, поедет в Москву к своей законной?» Кто ему Наталья? Считай, никто, чужой человек. Ну, вызволила его Наталья из немецкого лагеря, так что же теперь, он должен всю жизнь с ней прожить в знак благодарности? Бабы порасторопнее чуть ли не каждый месяц приводили к себе лагерных мужиков; откормят, поставят на ноги – и с богом. Нет, ничем ей Левенков не обязан. Если на то пошло, так она выполнила свой долг, и не более того. А с другой стороны, ведь обещал вернуться, писал с фронта, что, как только демобилизуют, приедет в Метелицу.

Из Гомеля было два поезда, утром и вечером. После каждого паровозного гудка сердце Натальи сжималось от волнения, от испуга, от ожидания и надежд. В это время она суетилась, не могла ничего сделать толком, то и дело выбегала на шлях поглядеть, не идет ли ее Сергей Николаевич. Но Левенкова не было. Сельчане знали, кого она ждет, сочувствовали, и, если кто из них возвращался из Гомеля, встретив Наталью на шляху, молчаливо качал головой, мол, не было твоего в этом поезде. Только тогда она принималась за работу, успокаивая себя и теша надеждой: «Офицер он, потому задерживают». Но успокаивалась ненадолго, новые сомнения и тревоги бередили душу, нагоняли слезу: «Нет, не вернется, не приедет. В Москве у него жена и две дочки – семья, в общем». Наталья глядела в осколок зеркала, и так ей становилось тяжко, что хотелось закричать. Седая как лунь, некрасивая, зачем ему такая? Любил, когда другой бабы не было рядом, когда не было возможности вернуться к своей законной. Наталья часто задавала себе вопрос и не могла ответить: чем же он присушил ее сердце, какими такими достоинствами? Не молодой, не красавец, да к тому еще больной и немощный. Однако этому больному и немощному мужику она готова была ноги целовать.

От людей она таилась, только с Ксюшей делилась своими тревогами, перед ней одной раскрывала душу. Выбрав свободную минутку, бежала к ней и, забившись куда-нибудь в уголок, шептала взволнованно:

– Не возвернется он, Ксюш, не возвернется, сестрица. Что я ему, седая старуха? К дочкам поедет, к законной своей. Видать, уже поехал.

– Не наговаривай на себя, – отвечала Ксюша. – Какая ты старуха? На год моложе его. А седина тебе идет, ей-богу, идет. Да ты красивая, Наталка! Обещал, значит, вернется, не такой он человек, чтобы обманывать.

– Правда, Ксюш, не такой, – оживала Наталья и прикрывала платком седые волосы. – Это ж такой человек… это ж… прямо сказать не могу!

– Ну вот. А ты сомневаешься.

– Две недели письма не было… Боюсь, поехал к своей.

– А откуда последнее прислал?

– Да оттуда, из-за границы.

Ксюша улыбалась своей скупой, грустной улыбкой и успокаивала:

– Чего ж ты боишься? Служит, значит, вернется, Натальюшка. Любит он тебя, ей-богу, любит.

От этих слов Наталья стыдливо прятала глаза и чувствовала, как от счастливого волнения кровь приливает к щекам.

В семье Лапицких также ждали возвращения Левенкова.

Еще в сорок четвертом он писал, что служит в одной части с Савелием, видел его гибель и сам похоронил после боя. Антип Никанорович и Ксюша верили в возвращение Левенкова в Метелицу и вселяли эту веру в Наталью.

Пришел Левенков в первых числах августа.

Наталья в это утро была на дальнем от станционного шляха поле и не знала о возвращении Левенкова. Сообщил ей об этом Артемка.

– Тетка Наталья! Тетка Наталья! – закричал он еще издали. – Дядька Сергей возвернулся! У нас он!

В первую минуту она невесть чего перепугалась и растерянно стояла среди поля, не в состоянии сдвинуться с места. Как возвернулся? Ну да, вернулся, как все. Но почему у Лапицких? Да потому что где же ему еще быть? Ведь хата ее сгорела, и живет она теперь в небольшой времянке, почти курятнике. Вот дура баба… В следующую минуту Наталья уже торопилась в деревню, а Артемка, еле поспевая за ней, пояснял:

– Командир он, тетка Наталья. Девять звездочек: тут четыре, тут четыре и тут одна, – указывал он на плечи и на свой загорелый лоб. – Как у папки на фотокарточке, только у папки пять было.

– Ага, Артемка, ага… Офицер он, капитан. Как он?

– Что – как?

– Ну, на вид?

– Обыкновенно, – ответил Артемка разочарованно, будто хотел сказать: при чем тут вид, когда разговор идет о звездочках?

– Он с дедом?

– Не, один. Дед с дядькой Тимофеем пошел.

– Ага, ну да, конешно… – И она прибавила шагу.

Левенков поджидал во дворе. И опять Наталья растерялась, не зная, что делать: то ли кинуться на шею, то ли руку протянуть. Так и стояла у калитки, пока Левенков сам не обнял ее.

Сколько раз она представляла эту встречу, давала себе слово не расплакаться, потому как неловко, по деревенским понятиям, пускать слезу незаконной жене, а получилось совсем наоборот.

– Ну, что ты, Наталья, перестань, – смущенно бормотал Левенков у нее под ухом.

Наталья вытерла слезы и застыдилась глядевшего на них Артемки.

– Передай мамке и деду, мы вечером наведаемся. Пойдемте, Сергей Николаевич. С дороги, видать, голодные…

– Что же ты меня на «вы»? – удивился Левенков.

– Прости, – смутилась она. – Это я так… сама не знаю, чего вдруг…

Приведя Левенкова к себе домой, Наталья наконец поверила, что он вернулся к ней и с ней останется.

* * *

Как дорогого гостя встретили Левенкова Лапицкие. Впятером они сидели за столом в саду, под окном трехстена. Прося, видно, уходилась за день в поле и вместе с детьми отправилась спать. На подоконнике стояла лампа, бледно освещая стол и ближайшую яблоню. Дневной ветер угомонился, стояла тишина, только чуть слышно шепелявила листва, да что-то шуршало в пересохшем огуречнике на грядках. Вверху перемигивались яркие звезды, но с освещенного лампой пятачка ночь в саду казалась черным занавесом, будто они сидели не за столом возле хаты, а на дне глубокого колодца. Наталья с Ксюшей примостились у стенки, Тимофей и Левенков – напротив, на свету, дед Антип – в голове стола.

Зная, что ее лица не видно в тени, Наталья не сводила глаз со своего Сергея Николаевича и, счастливая, прижималась к покатому Ксюшиному плечу. Рядом с Ксюшей было неловко за свою улыбку, за взволнованный шепот, за нечаянный смех, как будто выставлялась перед ее горем, но с собой она ничего не могла поделать – радость так и прорывалась наружу: радость за себя, за найденное наконец счастье, радость за Левенкова, за то, как он складно и умно говорит, за то, что в семье Лапицких стал близким человеком, завоевал дружбу Тимофея и деда Антипа. Ей было хорошо известно, как нелегко добиться дружбы такого человека, как Тимофей, не говоря уже об Антипе: не те мужики, что с каждым полезут целоваться. И хотя Наталье было неловко перед Ксюшей и она сдерживала свою радость, но делала это неохотно. Теперь ей надо было, чтобы и другие радовались вместе с нею.

Левенков держал себя перед Ксюшей как виноватый. Весь вечер взгляд его сторонился Ксюши, и речь постоянно сбивалась, когда рассказывал о Савелии. И Наталья переживала за него.

Левенков рассказал, как в июле сорок четвертого к ним в часть перевели Савелия, как они познакомились и быстро сдружились, а потом, ровно через четыре месяца он его похоронил. Что перевели из штрафного, умолчал.

– Обидно погиб Савелий. Шальная пуля… – Левенков хрустнул пальцами и уперся взглядом в свои руки. – Под Варшавой было, польскую деревню брали… Орудия выкатили на самую околицу, чтобы в упор бить. Сначала его ранило в ногу. Рана легкая – месяц госпиталя, не больше. А когда санитары стали относить в безопасное место, шальной пулей… прямо на носилках. Санитары и не заметили – когда, потом уже спохватились.

– Смерть – дура, – протяжно сказал дед Антип. – Ей все одно, кого и как. Нет бы выбирала. Тут у нас один возвернулся, Захар Довбня. Ты его, видать, не знаешь… – Он пробормотал еще что-то себе под нос и умолк.

– Могилка осталась? – спросил Тимофей.

– Осталась. Да. В братской могиле его… на станции Домбровизна. Вам сообщили адрес захоронения?

– Он как, сразу?.. – спросил Тимофей и осекся, видать поняв, что об этом в присутствии Ксюши спрашивать не следовало.

– Да-да, сразу, – ответил Левенков поспешно. – Прямо на носилках, тихо, санитары даже не заметили…

При вопросе Тимофея Наталья испуганно и жалостливо прижалась к Ксюше, но Левенков утаил правду о смерти Савелия, и она, благодарная ему за эту ложь, успокоилась. Ей он говорил, что вторично Савелия ранило в живот, и умер он только на другой день в страшных мучениях.

Говорил дед Антип, Тимофей, и только Ксюша ни о чем не спрашивала, – как поняла Наталья, боялась расплакаться.

Постепенно разговор перешел на житейские темы, и голос у Левенкова выровнялся, лицо оживилось. Видно было, как нелегко ему говорить о Савелии при Ксюше.

– Оставайся у нас, мужики во как потребны! – говорил дед Антип. – Хату отстроишь, мы тебе подсобим.

– Спасибо, Никанорович. Только что я буду делать в Метелице?

– Делов тут под завязку. Вон – механизацию довести до рук. Денис все лето копается, да штой-то проку мало.

– Я, Антип Никанорович, инженер, мое место на заводе.

– Домой собираешься али как? – спросил дед Антип напрямик.

Наступило неловкое молчание. Все понимали, что означало это «домой».

– Нет, в Белоруссии останусь. Вот поеду в Гомель, работа по моей специальности найдется. Там и жить будем, – сказал Левенков, как о деле, давно решенном, и улыбнулся, взглянув на Наталью. – А… в Москву я съездить, конечно, должен. Надо объясниться. Думаю, что меня поймут.

Он не сказал: «должен съездить домой», «объясниться с женой», и Наталья благодарно и счастливо заулыбалась. Ей и самой было невдомек, когда же она, деревенская полуграмотная баба, научилась замечать такие мелочи? Может, этому и не учатся, а дано от роду каждой женщине?

– Ну, коли так, то конешно, – согласился дед Антип.

– Устраивайтесь, в гости будем ездить, – добавил Тимофей.

Засиделись допоздна. Наталье не терпелось увести своего Сергея Николаевича, но было неловко и стыдно показывать это, и она сама заводила все новые и новые разговоры, как бы демонстрируя свое спокойствие и отдаляя счастливые минуты.

Уже дважды дед Антип подкручивал фитиль в лампе, Наталья помогла Ксюше убрать со стола, а мужики все толковали. И только когда догорел керосин и слабый огонек грозил вот-вот потухнуть, стали расходиться.

Три дня спустя Левенков уехал в Москву, и опять Наталье стало не по себе. Она знала, что Левенков вернется, повидает своих детей, поговорит с женой и вернется. Но тревога не покидала. Он хороший, честный, такие не обманывают, но увидит дочек, свою законную и поймет, что его место в семье. Не обманет Наталью, не забудет, а просто ему станет ясно, что ошибался в своих чувствах. А Наталья даже упрекнуть не сможет, не имеет права, она поймет его и не осудит, она и сейчас его понимает. И ту, законную, понимает. Каково ей с двумя детьми? Ждала, ждала и «дождалась» муженька.

Левенков вернулся через неделю, все такой же ласковый и внимательный. Но Наталья сразу же заметила перемену: глаза его, обычно живые, с хитрецой, стали малоподвижными и задумчивыми, улыбка – грустная, с приспущенными книзу уголками губ. Она боялась спросить, что с ним, только наблюдала украдкой и сдерживала громкие, неожиданные вздохи. Наконец Левенков рассказал о своей поездке и признался, что тоскует о дочках.

– Что ж ты, Николаевич… – оживилась Наталья. – Взял бы одну с собой. Я бы уже холила ее, как родную. Без дитенка и хата пустая…

– Как же я возьму? – грустно улыбнулся он. – От живой матери?

– А ты ж батька, никак.

– Батька… Вот ты бы, Наталья, отдала своего ребенка?

Наталья только вздохнула и опустила голову.

На другой день пришел председатель Яков Илин и долго уговаривал Левенкова остаться в Метелице. Яков понимал, что держать инженера в механиках колхозных – слишком большая роскошь, но просил остаться хотя бы на полгодика, привести в порядок небогатую колхозную технику. Левенков ничего не обещал.

Съездив в город, он вернулся с направлением на работу. Определили инженером на Сосновский кирпичный завод, где обычно сельчане разживались кирпичом для печек, для погребов. Завод находился в двенадцати верстах от города и в полутора часах ходу от Метелицы, почти рядом. Иметь близкого человека на кирпичном заводе сельчанам было на руку, а Яков даже был доволен, что Левенков так определился: теперь-то колхоз без кирпича не останется.

Обошла Наталья метелицкие дворы, простилась со всеми близкими и, собрав свои небогатые пожитки, подалась с Левенковым на станцию. Что-то ждет ее на новом месте, какая доля уготовлена? Метелицкие бабы завидовали: «Ишь, инженера отхватила!» – а Наталье и радостно осознавать, что у нее есть муж, да не простой мужик – инженер, и боязно покидать родную деревню, где всю свою жизнь провела безвыездно.