За последний год здоровье майора Брунова заметно ухудшилось. Он стал чувствовать сердце; оно не болело, не покалывало, но – чувствовалось, и это, Брунов знал, недобрый признак. По вечерам постоянно мучили головные боли, и все чаще и чаще приходила бессонница. А причина была одна: он устал.

«Отдых – вот что мне нужно, – думал Брунов. – Хотя бы на недельку забраться куда-нибудь под Кленки или на Ипуть, поставить палаточку, наладить костерок, удить рыбу и ни о чем не думать. Когда же я в последний раз был на рыбалке, в тридцать девятом или в сороковом? В сорок первом уже не пришлось… Да, в сороковом, весной. На рыбалочку… Вот разберемся со всей этой сволочью, и отдохну». Он мечтательно вздохнул и тут же прогнал праздные мысли. Ни о каком отдыхе не могло быть и речи. Работы под завязку, на кого оставишь, на Малинина? Этот дров наломает, потом не разберешься. Малинина прислали в НКВД всего полгода назад, но Брунов успел понять односторонность и показное рвение этого человека.

Недостатка в делах Брунов никогда не испытывал, но сейчас их собралось особенно много. Война прошла, как паводок, сметая все на своем пути, но в то же время оставляя всевозможный мусор и хлам. От этого мусора и очищал Брунов свою землю. В каждой деревне были старосты и полицаи, добровольные изменники и трусы, которых вынудили совершать преступления. Одни удрали с немцами, других настигла партизанская кара, но многие остались, перекочевали из деревни в деревню, притаились и живут. Послевоенная проверка выявляла все новых и новых преступников, о них сообщали люди, требуя справедливого наказания, но ни один из них не пришел с покаянием сам, наоборот – старался запутать следствие, юлил, изворачивался. И для каждого дела нужны были убедительные улики, свидетели. А свидетели не всегда находились, улик не всегда хватало, и Брунову приходилось распутывать эти клубки грязных преступлений, ежедневно сталкиваясь с людской подлостью. Бывало и другое: клеветали на честных людей, сводя какие-то личные счеты. И в этом случае необходимо было разбираться со скрупулезной точностью, чтобы не пострадали невиновные.

Дело учителя Лапицкого заинтересовало Брунова с чисто профессиональной стороны. Казалось бы, все ясно, улики налицо, но чутье следователя подсказывало: не торопись с выводами, что-то здесь не так. Ему встречались явные преступники, для осуждения которых не хватало доказательств, и приходилось собирать их по крупицам. В деле Лапицкого было все наоборот: доказательств вины с избытком, но именно тот факт, что этих доказательств было слишком много и все они лежали на поверхности, насторожил Брунова. Уже сейчас он видел, что с делом Лапицкого придется повозиться, каким бы оно на первый взгляд ни казалось простым. Надо опросить детей, поговорить с председателем Илиным, проверить Довбню. Все предстоит сделать самому, Малинину доверять нельзя – слишком подозрителен, будет искать доказательства вины. А их и без того хватает. Но в первую очередь – Чесноков.

С этого Брунов и решил начать свой рабочий день. Вызвал Малинина. Капитан явился, как всегда, деловитый, готовый выполнить любое поручение.

– Я съезжу в облоно, Михаил Григорьевич, а вы займитесь-ка этим Захаром Довбней. Что он из себя представляет?

– Фронтовик, дошел до Берлина, имеет ряд наград. В общем, вне подозрений, – отчеканил Малинин. – Лапицкий, конечно, клевещет на него, чтобы самому выпутаться.

– И все же проверьте. Чем черт не шутит, когда боженька спит.

Малинин счел нужным улыбнуться шутке начальника, но поручение принял с заметным недовольством. Он не любил затягивать следствие, занимаясь посторонними мелочами, когда обвинительного материала хватало для того, чтобы дело передать в суд. В практике Малинина такой метод работы оправдывал себя: ни одно дело, разбираемое капитаном, не было еще возвращено на доследование. Это говорило о хорошем качестве следствия и возвышало Малинина в собственных глазах.

– Значит, проверьте, Михаил Григорьевич, – повторил Брунов, направляясь к выходу.

– Будет исполнено, товарищ майор.

Полчаса погодя Брунов шагал уже по тесному коридору облоно.

Чесноков встретил его радушно, с широкой улыбкой на лице.

– Павел Николаевич! Вот не чаял… Спасибо, не забываете. Что к нам, проходили мимо? Сюда, сюда, к столу, тут удобнее, – хлопотал Чесноков. – Курите, вот и пепельница.

– По делу, Илья Казимирович, по делу, – сказал Брунов, закуривая. – Как можется? Загорели, вижу, не на речке ли? Сам вот никак на рыбалочку не выберусь.

– Какая там речка! По области мотаюсь, учебный год на носу. По какому же делу к нам? – спросил Чесноков как можно развязней, но Брунов уловил в его глазах тревогу и минутное замешательство.

– Интересуюсь вашими кадрами, Илья Казимирович.

– Проверочка? – Он натянуто хохотнул и, закатив глаза, сложив руки на груди, совсем по-шутовски протянул: – Чи-исты, как на духу!

Брунов увидел всю неестественность поведения Чеснокова и почувствовал неловкость. Ему часто приходилось сталкиваться с людьми честными, ни в чем не запятнанными, но которые перед работниками НКВД вели себя суетливо, растерянно или так вот искусственно независимо, словно виноваты в чем. И ему не всегда было понятно, откуда у людей этот страх?

– Что вы можете сказать об учителе Лапицком из деревни Метелицы? – перешел к делу Брунов.

– В каком плане? – спросил Чесноков с таким видом, будто его вопрос должен был прозвучать: «А что бы вы хотели услышать?»

– В самом прямом: что он за человек, как вы его знаете?

– Хороший работник, хороший учитель, честный, независимый… Может, даже слишком. Но в общем, трудяга и, несомненно, наш человек.

– Так, так… Вы, конечно, знаете, что Лапицкий был директором детдома в сорок первом-втором годах. Как вы расцениваете тот случай с детдомовскими детьми?

Глаза Чеснокова вздрогнули, метнулись по сторонам, но тут же скорбно опустились, спрятались под веками.

– Это ужасно! – вздохнул он. – Какое зверство! У детей, представляете, у малолетних детей… Я сделал все возможное, но врачи не признали никакой болезни. А между тем двое мальчиков умерли. Это ужасно!

– Вы были в Метелице в сорок втором?

– Я? Да… припоминаю, был. Мы добились разрешения открыть школы. Пришлось ездить по области, организовывать, инструктировать учителей. В то время приходилось лавировать, чтобы и детей учить по-нашему, и уберечь школы. В Метелице я был в августе сорок второго. К тому времени детдом распался, и Лапицкий сидел дома. Избили его немцы зверски, как еще не повесили. А могли бы, очень просто.

– Вы знаете о его связи с отрядом Маковского?

– Да-да, он был связан с партизанами, с этим Маковским, бывшим председателем метелицкого колхоза. Мужественный человек, – сказал Чесноков не то о Маковском, не то о Лапицком. – А в чем дело, почему это вас интересует?

– Родители пострадавших детей обвиняют Лапицкого в сотрудничестве с немцами и требуют возмездия. В торговле детской кровью обвиняют. Не шутка, – проговорил Брунов, украдкой следя за реакцией Чеснокова на это сообщение.

– Что вы говорите? Невероятно! Но какие родители, ведь дети – сироты… Хотя нет, трое из них, как мне помнится, метелицкие. Вот так штука-а… Но это клевета, не правда ли? Клевета?

Брунов с досадой заметил, что Чеснокову хочется узнать его мнение прежде, чем высказывать свое. И это не предвещало ничего хорошего в прояснении дела Лапицкого.

– Я и сам хотел бы знать. Для того и пришел к вам.

– Конечно клевета! Не мог Лапицкий пойти на такое преступление. Понимаете, не мог. Он добрый… Да-да! – обрадовался он найденному вдруг определению характера Лапицкого и продолжал убежденно: – Я его давно знаю. Немного простоват, но – добрый. Представляю, как он удивится, узнав о таком нелепом обвинении.

– Лапицкий арестован, и на него заведено дело, – сказал Брунов спокойным голосом и в то же время ожидая от Чеснокова возмущений.

– А-ре-стован?!

Вместо возмущения на лице Чеснокова появилась растерянность и, как показалось Брунову, испуг. В следующее мгновение он с видом крайнего удивления вздернул брови. Для неискушенного человека все это должно было остаться незамеченным.

«За свою шкуру дрожит, – подумал Брунов с раздражением. – Какого черта, ведь за ним ничего не числится! А может, что и есть? Интересно…»

– Да, арестован, – повторил он.

– И это серьезно, есть подтверждения его вины?

– Все материалы, которыми мы располагаем, против Лапицкого.

– Невероятно. – Чесноков встал из-за стола и, пожимая плечами, взволнованно заходил по тесному кабинету. – Это ж надо! Никогда бы не подумал…

– О чем не подумали бы?

– Ну… о том, что Лапицкий окажется предателем.

– Я этого не сказал.

– Но дело…

– Оно еще не закончено.

– Да-да, конечно, – засуетился Чесноков и еще быстрей забегал по кабинету. – И все-таки… Вот и верь после этого людям. Таким добреньким казался.

– Но вы же его давно знаете, Илья Казимирович, и уверены, что Лапицкий оклеветан.

– Ах, дорогой Павел Николаевич, разве можно быть в ком-нибудь уверенным. После этой войны, после всего, что творилось в оккупации. Как я его знаю?.. Да, знаю, по служебным делам приходилось встречаться. Он всем нравился… как работник. Вот ведь, а? Поистине, чужая душа – потемки.

– А как же его доброта? – уже не скрывая издевки, спросил Брунов.

Чесноков остановился посередине кабинета, взглянул на Брунова и сделал обиженное лицо.

– Смеетесь? Да-да, смейтесь, имеете основания. Что поделаешь, в психологии я всегда хромал. – Он уселся на прежнее место и поджал губы. – Сколько раз ругал себя за излишнюю доверчивость…

Брунов уже давно понял, что разговор этот бесполезный. Чеснокова и силком не затянешь в безнадежное дело Лапицкого. Открываться же перед ним в своих надеждах на его показания Брунов как следователь не имел права. Это бы означало подсказывать свидетелю ответы.

Узнавать ему больше нечего было, продолжать разговор не хотелось. Но все же сказал:

– А Лапицкий на вас надеялся, Илья Казимирович.

– В каком плане?

– Был уверен, что вы станете его защищать.

– Ну нет, Павел Николаевич. На каком основании – защищать? Каждый должен… должен нести ответ за свои дела. В этом смысле для меня принцип важнее старого знакомства. – Чесноков сделал ударение на слове «старого».

– Да-да, вы правы, – проговорил Брунов задумчиво. – Каждый должен нести ответ. Каждый! Ну что ж, спасибо за информацию.

Чесноков выскочил из-за стола и проводил Брунова до самого выхода на улицу, болтая при этом без умолку о посторонних вещах, как будто разговора о Лапицком и не было.

«Плохи твои дела, Лапицкий. Плохи, – думал Брунов, сидя в машине. – А этот Чесноков оказался подленьким человечишкой. Вот на кого я бы с удовольствием завел дело. Надо еще раз проверить. Только вряд ли за ним что-либо числится».

Надежды на Чеснокова не оправдались, последний шанс ускользал из рук Лапицкого. Но странное дело, чем труднее становилось положение Лапицкого, тем больше убеждался Брунов в его невиновности. А как это докажешь? Делу дан ход, теперь не остановишь, иначе тот же Малинин заведет новое дело на него, на Брунова, и будет прав. Действительно, на каком основании отпустит он Лапицкого? Этот вариант отпадал. Да и сам Брунов еще не уверен в честности учителя, доверяться же интуиции он не может. Передать дело в суд, материала достаточно? Нет, и еще раз нет! Брунов после этого перестанет себя уважать. Остается одно: найти подлинные доказательства невиновности учителя. Но где их искать? И есть ли они вообще?

Следствие затягивалось на неопределенный срок.