В редакцию «Енисея» в свой свободный день Ветлиций шёл с твёрдым намерением встретить Старцева или хотя бы от Лины Фёдоровны дозвониться до своего старого друга.

«Всё в мире меняется. Коняев умер, физрук Николай Алексеевич свою жигу обменял на ещё крепкую „Ниву“. Зачем ему „Нива“, впрочем, он на рыбалке свихнулся. Кирочка Левашова хотя и утверждала, что общение ей дороже любых утех, уже месяца три как носа не кажет. Скорее всего, опять очередной бзик у жены владельца северных перевозок, а у меня всё та же рутина: вечно отлынивающие от занятий ребятишки, вечно занудные планёрки, посещения открытых уроков и ученических квартир. Скорее бы до отпуска дотянуть. Старцев, и тот почти на газетные полосы не вылазит со своими полемическими статьями. Крепко его Магдалена в узде держит, философа от привычной жизни, отсюда и гонорары у „свободного“ художника такие, что кошелёк не оттягивают. Хорошо, что хоть с зарплатами напряжёнка исчезла…»

Пока этак-то рассуждал, дошагал до редакции. Все кабинеты обошёл, Старцев никому на глаза не попадался. В стенах некогда желанного учреждения тоже затишье, из старых кадров только Магдалена Сунцова, Лина Фёдоровна и Фаечка – секретарша, да ещё жена Старцева – Наташа. На вопрос о муже только пожала плечами: «Я за этим „добытчиком“ не слежу, а ты, Андрей, всё иллюзии питаешь на халяву разбогатеть. Пальтишко-то ветром подбитое?» – съязвила угнетённая обстоятельствами корректорша.

– У меня, Наташа, твёрдый доход, да и у Валентины Дмитриевны – тоже. Её родителям престарелым помогаем и моей тётке в Магинске. К тому же учительская зарплата оставляет желать лучшего, но не в деньгах счастье.

– Слышу я эту песню от своего благоверного почти ежедневно, только полагаю, что деньги – зло, когда их нет. Да вот же он, твой Старцев! – воскликнула Наташа, указывая на мужчину, быстрым шагом идущего по тротуару мимо большого окна корректорского кабинета.

– Куда-то опять нацелился? Наверное, убойный материал разнюхал…

Последней фразы раздосадованной жены репортёра Ветлицкий не дослушал, пулей выскочив из кабинета, устремился к выходу. Как оказалось, и правильно сделал, потому что Старцев в редакцию заходить не собирался.

– Эй, добытчик, – окликнул Андрей своего давнего дружбана, – куда лыжи навострил?

– А, Ветла, здорово. Да понимаешь, тут один материальчик наклёвывается. Хочешь, пойдём вместе?

– Вместе не хочу. Чего это ты опять с какими-то трубками носишься?

– Приспособления для усовершенствованной палатки.

– Опять семейный бюджет приводишь в негодность?

– Привожу, не привожу, только жить-то на что-то надо.

– Стоп, старче, не оглядывайся, только вот бластится мне, что за тобой «хвост» от самых «Спорттоваров» тащится. И часто у тебя такое. Не оглядывайся.

Ветлицкий через плечо друга следил за какой-то серой личностью в глубоко надвинутой почти на самые глаза вязанной шапочке:

– Точно следит. Мы остановились, и он тормознулся на углу.

Ты вот что, давай проверим. Я зайду в редакцию, а ты потихонечку двигай дальше, на переходе остановишься у светофора и не делай резких движений, мало ли кто по проспекту шарится.

Так и решили, Ветлицкий зашёл в редакцию и притаился у полу застеклённой входной двери, а Старцев медленно пошагал к переходу. Как раз светофор выдал ему долгий красный свет, потому что переходить нужно было вспомогательную дорогу. Крыльцо редакции как раз приходилось на угол, и тот, который якобы следил за Старцевым, заозирался, но так, как была ещё поздняя весна, то деревья стояли голые и за ними не спрячешься, тогда следивший за собкором человек, направился к двери, за которой притаился Ветлицкий. В «топтуне» Андрей узнал своего тёзку и соседа по тюремной камере, Пьяного, который принуждал его к написанию «явок». Тот опешил и, по всей видимости, тоже узнал сокамерника. В это время подоспел Старцев. Прихватив следившего за воротник, он затолкал последнего в редакционный тамбур.

– Ты кто? – стал наседать Старцев на незнакомца.

– Да это, Гера, тот самый, с которым вместе на «киче» парились, Пьяных Андрей, – еле выдавил из себя Ветлицкий, только соображаловка, как и положено репортёру, у Старцева сработала оперативней.

– Этот, что ли, тебя у Ивановича, в «спортзал» водил? Ты почему, фраер, к двери приклеился, а не пойти ли нам в скверик.

– Не надо, Гера, мы уже помирились.

– Помирились, говоришь, а кто обещал так по позвоночнику ударить, что у тебя сразу ноги отнимутся? Умеешь, гадёныш, только не на того нарвался. Я тебе не Ветла, сам могу так завезти, что из тебя враз весь ливер вытряхнется. Ещё следить за мной пристроился. – Чувствовалось, что Старцев наливается звериной злостью. – Чего примолк, на Ивановича надёжи нет. Знаешь, где он теперь, твой наставник? Ага, уже там, а смотрящему на «хате» ещё до конца срока далеко. Если мы тебя сейчас не пришьём, то всё равно залетишь где-нибудь, птичка-невеличка. – Старцев держал здоровой рукой перетрусившего «тренера» чуть ли не на весу, выталкивая его в около редакционный сквер. – Я хоть и руку в походе повредил, – Старцев покрутил растопыренной пятернёй перед носом, уже начинающего синеть, осведомителя, – только тебя без синяков ещё так замочить могу, что твоим ментовским покровителям меня привлекать не за что будет. Да ты смотри, Гера, он, кажется, дара речи лишился.

– Очень хорошо, ему болтать много не надо.

– Ша, мужики, я всё понял! – взмолилась зашплинтованная «шестёрка».

– Ладно. – Старцев выпустил обидчика Ветлицкого из своих клещей. – И совсем забыл, не вздумай на нас стучать своим хозяевам, из-под земли достанем. Ветлу его адвокаты ещё не забыли, да и у меня знакомой шпаны хватает. Усёк?

Но ответа Старцев с Ветлицким так и не дождались. Пьяный уже нарезал вдоль аллеи без оглядки.

– Кажется, ещё с одним рассчитались.

– Хватит тебе, старче, крутого из себя изображать. Такой малец сунет нож в селезёнку, и растает твоя молодая жизнь, «как сон, как утренний туман».

– Что-то у меня, Герман, от общения с этим «боксёрчиком» голова закружилась. Присядем на лавочку. Вот ещё одного Бог наказал твоими руками.

– Что-то ты, Ветла, набожным стал? Раньше за тобой такого не замечалось, хотя Бог ни чьими руками, говорят, не наказывает.

– Меня последнее время совесть мучает, такое чувство, что и не объяснишь. Я же учитель, слово-то какое – Учитель, а ведь это слово к Богу прямое отношение имеет.

– Забегал, заметал икру, когда приспичило, а прежде, чем думал, когда такие, как ты, с красными флагами на демонстрациях прохаживались и церкви рушили?

– Припомнил. Я допрежь был как все. Мой дед Иван, когда храм на месте нынешней пятой школы, ломали, домой телегу кирпича церковного привёз на русскую печку. В профсоюзе строителей первым активистом был, безбожником. В том же, сорок первом, и умер, а через год сына его, дядю Митю, на фронте убило.

– Тогда этому значения не придавали.

– Тогда не придавали, а у меня квартира первая сгорела, и жену, Людмилу, убили.

– Эх, куда хватил! Дед твой, как я понимаю, в Магинске церковь ломал, а ты в Отрадном жил, когда под левашовские разборки попал.

– Не вижу разницы, только за грехи наши нам и воздаётся.

– Ага, тогда всех поголовно наказывать надо. Прежде газетного номера не выходило, чтобы верующим не попеняли. Да ты сам помнишь, в учительских планах целый раздел об атеистическом воспитании как обязаловка был, и попробуй напиши неубедительно, и чтобы пионерам своим до ума доходило.

– Да был, был. Мы ведь когда о Боге вспоминаем, когда к горлу подопрёт. Я в Красногорске учился, то по директиве райкома комсомола студентов по церквям на Пасху распределяли. Церкви битком набиты на Всенощную, так мы группами от факультетов на крыльце дежурили, молодёжь несознательную отгоняли.

– Я и говорю – то атеистами были убеждёнными, а то вмиг прозрели. Ты, Ветла, крещёный?

– Конечно.

– А небось, когда в комсомол принимали, скрыл от бюро?

– Скрыл. Теперь только доходит.

– Позднее же у тебя зажигание, на клады надеешься, а сребролюбие – тоже грех, мы же с тобой всё мечтаем разбогатеть.

– Да не очень-то пока и разбогатели, а нищим тоже не жизнь, а просто существование.

– Почему? Есть, кроме всего прочего, десятины с доходом на церковь уделять. Разве ты десятую часть от своей зарплаты носишь на храм?

– Здесь ты прав, старче, но это дело поправимое.

– Стоп, темнило, а куда я свои трубки для палатки дел?

– Кажется, в тамбуре «Енисея» остались, а зачем они тебе?

– Как зачем, если Иванович умер, то избушка его сгоревшая вообще бесхозная. Вряд ли коняевский сынок на своей иномарке туда сунется.

– Разве к избушке дорога есть?

– А ты как думал, до самых Новосёлков, от них идти до заимки с гулькин нос.

Ветлицкий мысленно прокрутил план Старцева, и вдруг его осенило.

– У нас в школе физрук свою жигу на «Ниву» обменял. Может, возьмём Николая Алксеевича в долю?

– А что, это идея, если он согласится. Твоя задача – до лета этого физрука обработать.

– Не знаю, так-то он мужик хороший, сговорчивый, за меня отдельно от коллектива жалобу прокурору написал.

– Заступался, значит, а этой гниде, которая за мной слежку устроила, я лапки живо поотрываю. Да-а, если мы будем при машине, то и засечь нас будет весьма непросто, тем более с рюкзаками по вокзалам не мотаться.