Ковыляя с горы на гору, почти по абрису, на это только издалека смотреть хорошо, а ползти за этим косолапым Старцевым Андрею было очень неудобно. Тут ещё солнце подкидывало градусы к температуре тела. Пока до искомой точки дотелепали, свет стал не мил, одно утешение – тропа в самом деле была и спускаться по ней было приятно. Впрочем, Старцев развил такую скорость, что часа через три они уже подходили к избушке, которую им великодушно засветил Сибирцев. Избушка была и провиант в ней был, а сил уже не было, особенно у Ветлицкого.

– Ты, старче, куда хочешь сегодня мети, а я пас…

– Тоже мне охотник за бриллиантами, ещё и близко никуда не подошли, а он, видите ли, пас. Лучше посмотри, сколько нам Колян отвалил. Поистине Николай чудотворец.

– Не богохульствуй, Старцев.

– А я и не богохульствую. Просто удивляюсь, что просто так, считай, с куста, получить и мяса сушёного, я полагаю, это маралятина, и рыбы, и сухофруктов, не говорю о сухарях. Смотрю я на рыбу, такую бы под пивко. Ты, Ветла, не знаешь, как эти стручки называются?

– Не знаю, здесь у нас один краевед, а я историк. Хватит филонить, давай ужин готовить.

– Готовь, если по кухне соскучился, а я сухого мяса пожую, как Амундсен.

– Амундсен своих собак по очереди ел. Ему некогда было собачатину вялить. Он Роберта Скота обогнать вознамерился.

– Знаю, знаю, что обогнал и Южный полюс в 1911 году открыл, а Северный – Роберт Пири, американец, на год раньше.

– Скучно с тобой, Старцев, всё-то ты знаешь, ко всему руки приложил. Только вот когда я сидел, ты здесь икру метал, и не потому, что статью свою краеведческую в «Енисее» тиснул, а за тот очерк в брошюрке, в котором и обо мне упомянул, как раз перед арестом. Струсил, что и вашу милость могут за штаны притянуть?

– Ничего не струсил. Кто это тебе такую туфту занёс?

– Зачем туфту. Сам небось перетрусил и к Мирре Нестеровне побежал за советом, только она что тебе сказала?

– Никуда я не бегал и ничего никто мне не говорил.

– Опять врёшь. Она тебе сказала, дорогой Герман, как совесть позволит. Ты, конечно, очерк обо мне со своей брошюрки не выбросил, но штанами потряхивал и очки, хоть они у тебя совсем не тёмными были, носить перестал. Наверное, решил, что если Ветлицкого замели, то его дружка вполне к ответу притянуть могут как соучастника.

– Ну точно расфантазировался, писатель – от слова «писать», кривыми стежками.

– Меня, Герман, не уешь, а вот плюсов в биографию тебе этот эпизод не прибавит.

После таких объяснений в расстроенных чувствах плюнули на осторожность и залегли спать в избушке, чтобы завтра двинуться на поиски коняевского зимовья.

Здесь, около избушки Николая Сибирцева, солнце из-за сопок поднималось гораздо позднее, но его яростных лучей вполне хватало, чтобы испортить настроение ни одним охотникам до чужих схронов, и казалось, что оно задалось целью не пускать чужаков в свои царственные приделы.

По пути к коняевской заимке им попались два шурфа, совсем оплывшие, а третий, ещё крепкий, был обшит изнутри тонкомером.

– Зачем нам, Герман, рыскать здесь, как доберманы-пинчеры, и золота, слышишь, что Сибирцев говорил, нет в пределах досягаемости.

– Ну, шурфы необязательно под золотишко били.

– А под что ещё?

– К примеру, нефрит в наших краях людей привлекает. В Китае сей минерал подороже золота ценится. Сила в том камне, не слыхал?

Про чудодейственную силу нефрита Ветлицкий мало что знал, разве то, что саркофаг Тамерлана был сделан из этого самого камня. Значит, не такой он и драгоценный, но доказывать Старцеву, что тот слегка заблуждается, не стал, а Германа уже несло.

Достав свою сапёрную лопатку, он спрыгнул в шурф. Рылся там, рылся и наконец показал камень величиной с ноготь большого пальца. Грязно-зелёный, он не вызывал ни восторга, ни впечатления от своей значимости.

– Смотри, – протянул находку Старцев своему напарнику. Недаром здесь стенки шурфа тонкомером обшиты. Глубже намеревались идти, да что-то их остановило.

– Камень как камень. – Андрей повертел находку, не видя ничего ни таинственного, ни волшебного.

– Да ты его оботри, а лучше – промыть.

Ветлицкий пожал плечами и, чтобы не разочаровывать друга, согласился с его доводами.

Наконец Старцев выбрался из шурфа и бесцеремонно отобрал камень у мало что понимающего в геологии товарища.

– Приедем в город, отнесу ювелиру, пусть вделает в перстень, и буду носить, как талисман.

– Тоже мне нашёл талисман, вот у меня оберег покруче твоего талисмана будет.

Андрей сунул руку за пазуху и достал образок, оттиснутый на куске толстой кожи с изображением какого-то старца.

– Сын Валентины привёз, когда из Красногорска приезжал. Знал, что этого нашего рода-племени заступник, святитель Войно-Ясенецкий.

– С каких это пор у тебя, Ветла, такой защитник появился? – Герман с недоверием посмотрел на друга и его оберег.

– Да уж поверь, неоднократно проверено. Как надену, так удача сама в руки плывёт. У меня отец был командиром разведки на Северном фронте. Около двух десятков «языков» с финской стороны доставил. А разведчики, они всегда от штаба работают и пленных в штаб доставляют. – Герман поёжился, похоже, солнце и его достало, но Ветлицкого уже несло. – А когда фашисты прорвались, то отец со своими разведчиками организовал оборону и отбивались, как говорится, «не щадя живота своего». Тогда-то батю тяжело ранило, ключицу перебило. Фронтовые лекари своими силами пытались отца выходить, ан нет, и поехал он в далёкий тыл. В Красногорский госпиталь 1515, а там главным хирургом Войно-Ясенецкий был, этот самый священник Валентин Феликсович.

– Ладно, пошли, Ветла, по дороге расскажешь, а то уже скоро обед, а мы всё ещё у места ночёвки топчемся.

По тропе, указанной Сибирцевым, протопали километров пять. Шли маршрутом по картосхеме корреспондента «Енисея». По дороге приходилось не раз задерживаться: то Герман нашёл два деревянных жёлоба, причём если первый сгнил, то второй был ещё весьма крепкий.

– Видишь днище у него, как бы в зарубках, – демонстрировал свою осведомлённость Старцев, – потому что воду из ручья по нему направляли.

Крупицы золота в этих самых зарубках и задерживались.

– А где ты, Герман, здесь ручей видишь? – с недоверием поинтересовался Ветлицкий.

– Был ручей, да весь вышел. Сушь-то какая стоит!

– Фантазируешь, старче, нашёл благодатную почву для своих излияний.

Вот и лепишь горбатого. Лучше в свою схему внимательнее смотри, а то проскочим коняевскую заимку.

Во время обеденного привала решили сделать ревизию содержимого рюкзаков.

– Ты, Ветла, патроны от ракетницы либо в карман куртки положи, либо… а лучше вообще держи их поближе. Это у меня «травмат», как «смит-вессон», а твоя пушка однозарядная – допетровская гаубица. Ты у нас, Андрей, тяжёлая артиллерия.

– Понял, только с ракетницей при случае много не навоюешь.

– Не скажи, помнишь рассказ, кажется, у Василя Быкова «Третья ракета»? Вижу, что не читал, как-нибудь на досуге перескажу.

День клонился к вечеру, стали длиннее и путаней тени, появилась безвредная мошкара-толкунчики. Старцев всё чаще останавливался, всё внимательней изучал и карту, и свою картосхему.

– Метку Сибирцева вижу, а коняевскую избушку – увы, и русел бывших здесь некогда речушек тоже полное отсутствие. А ты знаешь, Ветла, мне один бывалый промысловик рассказывал, что золотишко, как и полудрагоценные камни: нефрит, жадаит и даже листвинит – нужно под водопадами искать. Здесь, в Южной Сибири, их полное наличие имеется.

– Дело за малым, осталось водопады найти и греби полезные ископаемые лопатой.

– Всё иронизируешь? Нет, Ветла, ты неисправим. Вот, кажется, это самое место, где заимка должна стоять, а избушки нет, одни бугры. Старцев сбросил рюкзак с плеч и осмотрелся.

– Доставай, помощничек, лопату. Проверим искомое место на вшивость.

Ветлицкий ковырнул дерновину пару раз. Ему мешала ракетница, да ещё запасные патроны в кармане. Что-то тревожно было на душе. Марево жаркого летнего дня висело над косогором, который зарос редким сосняком и полусухим кустарником. Место для заимки было выбрано коняевским дедом неплохое. Зимой снегом не заносило, летом водой не заливало.

Старцев ещё раз оценивающе обошёл по периметру того, что, несомненно, являлось фундаментом предполагаемой избушки.

– Ты смотри, Ветла, все избушки целы, полусгнившие, мхом заросли, но стоят, а эту напрочь сожгли, словно в отместку. Наверное, недобрыми были хозяева.

– Да уж куда добрее. Попадись ты в лапы Фёдору Ивановичу, сполна бы убедился в его доброте.

– Не каркай под руку, Ветла, избушку явно сожгли и давно. Давай так: по внутреннему периметру целиком горелое зачистим, а по внешнему – с верхней стороны.

– Почему только с верхней?

– А потому что там и снегом меньше заносит и водой не заливает.

– Золото не сгниёт. С чего ему только по верху быть запрятанным, может, и сбоку?

– Может, может. Давай сначала подкрепимся, оно и работать будет веселее.

Ветлицкий не прочь был отдохнуть, заодно и порассуждать насчёт этичности их поступка, но в Германе уже проснулся дух настоящего охотника. Он несколько раз обошёл вокруг бывшей избушки, выбросил пару-тройку полусгоревших бревёшек, какие-то ржавые обручи, но ничего стоящего, разве что крепко помятый и порядком окислившийся медный самовар да колченогий таганок. Под конец своих изысканий сделал вывод:

– Всё-таки мне кажется, что избушку просто сожгли, и никто здесь после пожара не рылся.

– После пожара – да, а вот до пожара, это ещё вопрос.

Ветлицкий взял лопатку и первым приступил к работе. Начал с угла и почти сразу бросил, как только снял верхний слой горелой трухи.

– Дальше, Гера, плитняк сплошняком идёт, а плитняк – это материнская порода.

– Так, считай, что нам повезло, – резюмировал Старцев, – сразу видно, потревожено место или нет.

– Тогда нам всю внутренность придётся зачистить.

– Придётся – зачистим, не зря же мы сюда столько вёрст киселя хлебали.

– Зря – не зря, перемазались в саже, как черти. – Андрей посмотрел на напарника и расхохотался. – С нас теперь только картину писать «Углежоги на привале».

– Жаль, что ты не художник, а то бы занялся по совместительству. Отдохнём немного, и что ты про батю своего не досказал?

– А то, что Войно-Ясенецкий в начале войны в ссылке был, а уже тогда слава как врача от бога впереди его бежала. Написал он в Москву, что согласен отсидеть положенное после войны. Вот его из ссылки вернули и назначили главным хирургом над всеми красногорскими госпиталями.

– Приспичило, так забегали. То, вишь, враг народа, а то главным.

– Ему даже в рясе оперировать разрешили и службу править в Николаевской церкви, это сельцо такое, на окраине Красногорска.

– Ну и что, батю-то твоего вылечил?

– Как видишь, я-то без отца, наверное, на белый свет не появился бы. У того уже заражение пошло, а Войно-Ясенецкий в гнойных болезнях и травмах хорошо разбирался, даже книгу написал о гнойной хирургии и Сталинскую премию за неё получил.

– Так что вся наша семья, выходит, ему по гроб жизни обязана.

– Значит, нам должно повести, если образок архиепископа с тобой. Освободили вашего заступника-то?

– Освободили, он после в Крыму свою деятельность продолжил, а умер, так его весь Симферополь хоронил, святителя Луку, может, слышал, ты же начитанный весьма.

Герман только раскрыл рот, как откуда-то снизу послышался шум мотора и на отлогий склон выехал допотопный уазик с матерчатым верхом. Наши кладоискатели переглянулись.

– Может, это Сибирцев нас решил проведать? – неуверенно произнёс Ветлицкий.

– На «может» нет надёжи, – отрывисто бросил Герман. – У тебя ракетница в порядке, а патроны? Небось опять, как в прошлый раз, в рюкзаке, на самом дне?

– В твоём рюкзаке были в прошлый раз, старче.

Пока этак-то перепирались, уазик лихо подкатил к избушке и остановился у кучи сушняка, жёлтого лапника и старой, сухой травы. Из машины вылез мужчина, в котором Андрей узнал старого знакомого – Фёдора Ивановича, надо полагать, хозяина этой самой сгоревшей коняевской заимки, половину основания которой уже зачистили изнутри от земли и гари наши кладоискатели.

– Работаете, ребята? – оценивая обстановку и пока ещё не приближаясь, спросил он старателей.

– Да вот трудимся помаленьку, Фёдор Иванович, – выдавил из себя Ветлицкий.

– Андрюша, никак? А помнишь, ты мне тогда, во дворе тюрьмы, когда на освобождение уходил, сказал: «До свиданья». – Ещё и задний ход дал, какое, мол, до свиданья, Фёдор Иванович. У меня нюх, чуял, что ещё пересекутся наши дорожки, а это, наверное, тот корреспондентишка с тобой, который ходит чоновскими тропами по чужим дорогам? Ходит, ищет, чего не терял.

– Старцев, – уточнил Ветлицкий.

– Ну, сейчас будем знакомиться, только ружьишко возьму. – Коняев открыл дверцу и потянулся вовнутрь. Это действие подъехавшего вывело Старцева из коматозного состояния и он закричал напарнику:

– Пали, Андрей, а то он нас здесь рядышком положит!

Ветлицкий выстрелил под ноги Ивановича, ракета с шипением нырнула вниз и ушла куда-то вбок, а пока он перезаряжал ракетницу, услышал ещё два хлопка. Это Старцев палил из своего «травмата». Коняев отскочил от уазика и бросился было к нашим кладоискателям.

– Машина горит! – Закричал Ветлицкий, показывая туда, откуда только что отскочил Иванович.

Фёдор Иванович оглянулся. Сухая куча валежника мгновенно занялась, скорее всего, от горящей ракеты. Тент уазика тоже с одного бока заполыхал. Коняев бросился к машине и, скорее всего, попытался отогнать её от полыхающей кучи. Он совершил прямо-таки милицейский разворот и покатил под уклон. Уже у самого сосняка, видно было, как человек выпрыгнул из горящего уазика, а тот воткнулся в сосну, и сухую, смолистую крону мигом объяло пламенем.

Старцев подхватил свой рюкзак и на бегу крикнул Андрею:

– Чего рот разинул, беги!

Вскоре они скрылись за гривой и бежали, наверное, так, что не только тучному и уже в годах надзирателю Магинской тюрьмы, но и самому знаменитому бегуну Владимиру Куцу, а задно и братьям Знаменским было бы не по силам их догнать.

Когда углубились в тайгу, Старцев предложил возвращаться назад тем же путём, каким и пришли, а за гривой уже занималось зарево пожала.

– Достанется Ивановичу на орехи за то, что тайгу запалил.

– А Иванович ли? – засомневался Ветлицкий.

– Не Иванович, так ты, – криво усмехнувшись, уточнил собкор.

– Пусть уж лучше Иванович, – пошёл на попятную Ветлицкий. – У него среди спасателей много знакомых, надо полагать, есть кому заступиться.

– Если его поймают, судя по твоим рассказам, старый лис всегда сумеет отвертеться.

– Его вряд ли прищучат.

– Уходить надо и как можно быстрее из тайги выбираться. Если ветер направление сменит, хана нам, и до суда не дотянем, а кстати, где твоя сапёрная лопатка, Ветлицкий?

– На коняевской заимке, надо полагать.

– Теперь спасибо Иванович тебе за такой подарок не скажет.

– Думаю ему сейчас не до раскопок. – Старцев прибавляя ходу, помахивал своей уцелевшей лопаткой. – А моя цела.

Клубы чёрного дыма за спиной подгоняли неудачников и вскоре они уже были далеко и от лесного пожара, и от коняевской заимки. Где-то на полпути замелькали между деревьев крыши каких-то строений.

– Скорее всего, это, те самые Новосёлки, о которых говорил Сибирцев. – Ветлицкий, как хорошая ищейка, повёл носом. – А дымом не пахнет.

– Дымом у нас позади хорошо несёт, а здесь летом кто же печи топит, – возразил Старцев. – В деревню заходить не будем, не стоит светиться. Всё равно в ней дворов с десяток, да и те, надо полагать, полупустые.

– Всё равно народ надо предупредить.

– Чего их предупреждать, вон за спиной уже дым в полнеба. Полагаешь, что таёжники слепые? Самим сматываться побыстрее надо, да и ветер сейчас от деревни тянет.

Оба неудачника скоренько обошли Новосёлки стороной и вышли на дорогу в надежде на попутную машину.