На вечерней проверке Ветлицкий сказал Афганцу:

– Мне швы пора снимать, не знаю, что и делать.

И уже после завтрака дежурный крикнул в «кормушку»:

– Такой-то, на выход, быстро!

Андрей, как был, в тенниске, тапочках и трикотажном спортивном трико, так и выскочил в коридор, не подозревая, что его могут везти в больницу.

– Шевелись живее!

Чуть не бегом, даже не обыскивая, провели к выходу, надели наручники и вывели во двор. Морозный туман висел над тесноватым закутком перед изолятором. Милицейский «воронок» уже фыркал неподалёку: синеватый, бензиновый дымок порциями выбрасывало из выхлопной трубы.

– Садись.

Андрей молча влез в железную коробку и протиснулся в первую секцию, за решётчатую перегородку. Сопровождающие, охранники в тёплых бушлатах, разделились: один сел в кабину к шофёру, второй – на переднее сиденье напротив.

– Поехали!

Мокрый и потный, Ветлицкий очень быстро замёрз, хотя сказать что очень быстро, не то слово, он замёрз сразу, как только оказался во дворе. Наверное нужно было возмутиться, запротестовать, но только подумал: «Может, простужусь и… умру. Так даже лучше будет».

В раздевалке хирургического отделения тяжёлые бушлаты конвоиров не взяли.

– Оставьте их здесь, никуда не денутся, – кивнула на лавочку перед стойкой гардеробщица – пожилая женщина в белом халате, а на Андрея посмотрела с жалостью. Возможно, именно так смотрели где-нибудь в конце девятнадцатого века сердобольные русские бабы на арестантов, или она заметила, что менты привезли такового в больницу раздетым?

– Что ж это ты, такой красивый, и уже в наручниках? – спросила она, осуждающе покачивая головой.

– Мамаша, я невиновен, взяли вместо другого человека и выдают за преступника, – прошептал Ветлицкий в ответ.

– Ладно, топай! – Охранник подтолкнул его к внутренней двери, где в тесном закуте под лестницей всем идущим в хирургическое отделение положены тапочки и накидки. Поднявшись на второй этаж, один из конвоиров отправился на поиски врача, Андрей же остался в коридоре, где сопровождающий встретил какого-то военного.

– Твой кадр! – кивнул он военному, не объясняя тому, в чём дело, но, как показалось, тот уже был в курсе. Возможно, это был некто из администрации местной колонии.

– И не с такими справлялся, – процедил сквозь зубы «военный». Нужно заметить, что и позднее, после того как работники МВД поняли, что списать на учителя все не раскрытые дела об избиении неизвестным преступником женщин не удаётся, они стали посматривать на Ветлицкого не столько, как удавы на кролика, сколько просто как на не совсем хорошего человека, который не желает войти в их положение и взять вину на себя добровольно. Так себя ведут по отношению к другим капризные дети или манерные барыши: дуют губки, сучат ножками – короче, уросят, добиваясь желаемого.

Наконец вернулся первый милиционер с хирургической сестрой, и Андрея повели в ординаторскую, или перевязочную, точней, так называемую крохотную комнатушку с белой кушеткой во второй хирургии. Когда тот проходил мимо его палаты, то только успел заметить, что кровать, та самая, на которой некогда изнывал распятый и пристёгнутый наручниками к раме сетки после операционный больной, лежал теперь очередной прооперированный. Наверное, больные Ветлицкого узнали, а отчего бы и не узнать, разве одежда была отнюдь не больничная, хотя всё равно на плечах серая накидка…

Вся операция по снятию шва заняла не более двух минут: нитки подрезали и выдернули пинцетом и, хотя прошло уже около 12 дней, опасения насчёт того, что шов зарос и будет мучительно больно удалять хирургическое суровьё, не оправдались.

– Нам ещё нужно в регистратуре справку заверить, – сказал шофёру один из милиционеров, – так что притормози около главного входа у первого корпуса…

Мокрый и усталый Ветлицкий понуро сидел в железном ящике автозака. Холод пробирал до костей. Казалось, мороз до того обрадовался, видя, что наконец-то к нему в объятия попался едва ли не вовсе раздетый человек, что уж своего-то он теперь не упустит. До изолятора добрались нескоро, но когда Андрей оказался в камере, то, забыв про своё желание как можно сильнее простыть, бросился к чайнику и стал глотать едва ли не кипяток… И всё равно простудился, более трёх месяцев, ещё и после освобождения, кряхтел и кашлял, но Бог миловал, и «тубиком» он не стал, хотя имел на то все шансы. До сих пор нельзя найти объяснения столь бесчеловечному отношению даже не к заключённому, а всего лишь к подозреваемому. Хоть убейте, но не находится оправдания тем охранникам, которые либо поленились, либо специально, чтобы сломить его волю, а то и из чувства мести возили больного человека через весь город почти раздетым в морозное декабрьское утро.