Сидеть в одиночестве Ветлицкому пришлось недолго. В коридоре наметилось небольшое движение, дверь открылась, и в камеру бочком протиснулся высокий худощавый парень, коротко остриженный (значит, из тюрьмы), но почему в столь поздний час? Всё ясно – перетусовка, то есть перемещение арестантов из «хаты» в «хату». Такое правило вообще характерно для изоляторов. Скорее всего, это делается для того, чтобы зэки друг к другу не привыкали, опять же «тусовать» надо с умом, чтобы, не дай бог, своего «бээсника», то есть бывшего сотрудника, не подсадить в так называемую «людскую хату», к обыкновенным уголовникам. Кстати, в художественных фильмах любят такое обыгрывать. «Бывший сотрудник в нормальной камере сидеть не будет», вот почему у Ветлицкого сразу закралось подозрение, когда позднее, в Магинской тюрьме, среди прочих зэков в «хате» оказались и два таких бывших: прапорщик и майор.

То, что вошедший был калачом тёртым, стало ясно по тем двум приличным «челночным» сумкам, которые он занёс с собой. Вот тоже обуза, по всем этапам таскать за собой своё имущество, и если у новичка это всё-таки лёгкий баул, то у старожила вещей хватает.

– Толян! – весело представился новенький.

– Андрюха, – в пику ему пробурчал Ветлицкий. Возможно, теперь лёгкая доля иронии присутствовала в манере его изложения тех давних событий, но тогда в каждом незнакомце Андрей видел врага, от любого ждал подвоха, а то и прямой опасности. Конечно, сидеть вдвоём непорядок, значит – ещё кого-нибудь подсадить могут…

Не успели они переброситься парой фраз, как в камеру запустили совсем молоденького парнишку, хотя позднее оказалось, было ему уже двадцать пять лет, но жил он всё ещё с родителями и попал на ИВС «за наркоту».

– Меня на Пушкина повязали и враз затолкали в уазик, а по дороге оперативники засунули в карман «ляпку». На Жукова останавливаются – сразу к прохожим: «Будьте понятыми…» – стал рассказывать парнишка. – После даже карман вырезали.

Тут Андрей обратил внимание, что не только кармана осеннего полупальто лишился новый знакомый, но и каблуки у его модных полуботинок тоже отсутствовали.

– Оторвали? – кивнув на обутку, весело заметил Толян. Он уже расположился на байковом одеяле, которое, как вошёл, тотчас достал из сумки, в головах пристроил спортивную курточку и полулёжа с интересом прислушивался к сетованиям молодого наркомана.

– Сказали – либо внутренний карман отрежем, либо всё пальто заберём.

– Ну, если ты «этим делом» не баловался, то бояться нечего. Экспертиза ничего не покажет.

– Как же, не баловался, ещё с армии…

– Покажи вены, – быстро сориентировался Толян. – И, посмотрев на полуобнажённую руку парня, провёл пальцем по сероватым шрамам. – «Дороги»?

– Они самые.

– Тогда не рыпайся, а то отшибут «трататушки».

Наркоман, застегнув рукав рубашки, вздохнул:

– Конечно, ширялся, но что обидно, в этот раз пустой шёл, от друга.

– Они, наверное, за тобой следили. Раньше-то задерживали?

– Один раз.

– А сколько тебе надо? Не попадайся, вот и «выцепили».

Конечно, разговор между моими новыми товарищами был несколько свободней. Толян, так тот и вовсе речь свою нашпиговывал таким количеством матерных слов, что впору сразу браться за составление не четырёхтомного, подобно американскому изданию, словаря, а сразу десятитомника…

– Вообще-то я вашего брата не люблю, – стал развивать свою мысль Толян. – Вы народ ограниченный. Вот взять хотя бы тебя – прожил четверть века, а что имеешь в активе – ноль! Спроси у такого, что на воле новенького? – кивнул на паренька нарконенавистник.

Ветлицкий только усмехнулся, вовсе другие мысли занимали его голову: во-первых, не ясно, с какой целью оказался здесь этот приблатнённый Толян, а во-вторых, близилась пора снимать швы, но, по всему видать, делать этого никто не собирался.

– У них спросишь: «Что на воле новенького?» – не отступал от молодого Толян, а в ответ: «Всё по-старому двадцать на пять…» – двадцать штук «ляпка», пять – ангидрид.