Хельга Степановна сверкнула, как метеор, и пропала из поля зрения, зато разлюбезная Татьяна Васильевна, кажется, усовестилась и наконец пригласила на опознание более или менее схожего с фотороботом статиста.

Когда Ветлицкий вошёл в кабинет, там уже сидели двое: первого он не запомнил, а второй, который располагался ближе к двери, седоватый сорокапятилетний мужчина среднего роста, плотного телосложения, как оказалось позднее, привлёк внимание не только Андрея. С Ветлицкого сняли наручники, соблюли формальности, правда, «видеоинженера» с кинокамерой не было после того курьёзного случая, когда дознавательница водила пальцем по волосам одного из подставных при опознании, тщетно пытаясь отыскать седину у соседей, и когда адвокат потребовал опечатать кассету с записью, чтобы тут же запереть её в сейф, Татьяна Васильевна, видимо, решила больше не искушать судьбу и на замечание Александра Григорьевича она воскликнула:

– Как опечатать? – вроде бы она впервые слышала о такой процессуальной условности. – Мы же её, то есть плёнку, показываем…

– А вот как раз потому и опечатать, чтобы вы её до суда никому не показывали.

Началась волокита, граничащая с издевательством. Часа два потребовалось, чтобы найти целлофановый пакет, чистую кассету, переписать видеозапись. Кажется, гарантии того, что прежняя не стёрлась, была весьма незначительна, да это уже мелочи, главное – сам процесс «беспристрастности» следствия был упакован и спрятан в сейф.

– Ввести потерпевшую, – командует дознавательница, и это звучит почти так же, как извечное капитанское: «Отдать концы!» Отдают… и вводят женщину, скажем так, которой уже за сорок. Андрей удивлён, неужели и такие могут попадаться? Ну а почему бы и нет: одета прилично, в песцовой дошке, очень элегантная особа.

Потерпевшая внимательно изучает лица и вдруг совершенно определённо показывает на седоватого мужнину возле двери. Тот, Ветлицкий видит это краем глаза, съёживается, а Татьяна Васильевна заносит показания в протокол. Женщина отходит ближе к выходу, и её мучают некоторые сомнения. Она наклоняется к статисту, впрочем, мы все здесь статисты, настоящий преступник гуляет где-то в другом месте…

– Тот выглядел помоложе, – говорит она, беспомощно разводя руками. Женщина опять наклоняется к тому, на кого она только что указала, её смущает явная седина мужчины:

– А вы никогда не красились? – продолжает наивно допытываться она, настолько убеждённая, по-видимому, оперативниками, что преступник именно среди нас троих, что ей и в голову не приходит сказать об отсутствии такового в данной комнате вообще.

– Никогда.

Дознавательница зачитывает протокол, и женщина с удивлением взирает на Ветлицкого. Так вот кого ей предлагают, того самого писателя, о котором уже столько наслышаны все в городе! Кто-то распускает слухи, граничащие со сплетнями, и о каких-то, имеющихся у него конспиративных квартирах, и о париках, и об искусственных бородах с усами. Но хватит отвлекаться, у милиционеров есть ещё одна потерпевшая, то есть дочь той женщины в шубке, которая только что была на опознании, как Андрей понял позднее, значит, предыдущую свидетельницу как раз-то и не били, вот почему она так детально успела разглядеть преступника. Скорее всего, и на мужчину у двери не показала бы, если б не опера, со своим твёрдым убеждением изобличить именно одного из предъявленных напоказ.

Вторая, молодая женщина в светлой длиннополой дублёнке, вошла и безо всякой прикидки сразу показала на всё того же ёжившегося у двери мужика. Вот и согласись на роль статиста, сделай доброе дело, а может выйти себе дороже, ведь недаром один из охранников пошутил: «Теперь уже и „сотку“ можно выписывать вполне законно», – то есть задержать несчастного на трое суток…

Так «машина», в качествах которой нисколько не сомневались оперативники при аресте Ветлицкого, стала давать серьёзные сбои: то довела подозреваемого до попытки самоубийства, то опознания, если не мухлевать, пошли не в нужную для дознавателей сторону, опять же с попыткой представить его сумасшедшим.

В один из ясных, морозных дней, теперь уже одетого, Андрея и ещё двоих из соседних камер повезли на судебно-психиатрическую экспертизу. Высадили где-то за городом, вернее – на окраине, вокруг белым-бело, снег искрится и переливается всеми цветами радуги так, словно это первый день Сотворения мира: «Да будет снег!» – но долго любоваться красотами природы не дозволяют, а сразу – в коридор. Руки заводят за спину, требуется стоять, уткнувшись в стену лицом, причём не поднимая головы. У каждого из троих свой опекун, то есть следователь… Ждали членов психиатрической комиссии, и соседи тихо переговаривались друг с другом. Высокий дылда с ярко выраженным лицом дебила говорит второму – маленького роста буряту в замызганной джинсовке:

– Я в спецшколе учился, так что признают…

– А я уже здесь был однажды, мента при задержании через себя перепустил, тот «дыней» в бетон воткнулся…

– Плохо.

– Да, чего уж хорошего…

– Разговорчики! – вмешивается охрана.

По коридору бочком проходят члены комиссии, и среди следователей начинается лёгкая перепалка, кому идти первым. Хельга не выдерживает натиска двух других, и Андрей оказывается последним, впрочем, члены ненадолго задерживают дебильного дылду и «джинсового самбиста». Заводят… За столом – трое: молодой человек, девушка и седовласый мужчина – все в белых халатах, все – врачи, насколько было понятно.

– Фамилия, имя, отчество.

– Ветлиций.

– Кем работали, где?

– Школьным учителем.

– Занимались литературной деятельностью?

– Да.

– Кого из красноярских фантастов можете назвать?

Андрей навскидку называет троих. Чувствуется, что у членов комиссии больше вопросов нет, и, словно исполняя неприятную, но вынужденную обязанность, психиатр спрашивает:

– А как вы объясните то, что совершили?

Скорее всего, старому и опытному врачу давно понятно, что перед ним вовсе не тот человек, за которого его выдают…

– Такое делал совсем другой человек.

Мужчина кивает головой, и аудиенция на этом заканчивается. Ветлицкого опять выводят в коридор, и он ждёт, когда Хельга Степановна заберёт документы.

Потом вновь заснеженная окраина, железная будка на чёрных резиновых колёсах, в ней решётки, тусклая лампочка под крышей, лязг жестяной двери и дорога «домой», в сырой подвал затхлого изолятора.