Как бы там ни было, а следствие продолжалось, но Хельгу Ветлицкий видел редко. Вечерами сокамерники прикалывались друг над другом, причём Цыган шутливо называл Серёгу «дедушкой»:

– С чего это ты меня в старики записал? – сердился Котов.

– Ты как тот мужик, что любил повторять: «Какой я вам дедушка, если во мне кое-что шевелится!» – И подмигивал приятелю: – Может, чифирнём?

– Пожалуй, – соглашался Серёга, и Генка шёл ставить чайник. Изредка они просили сделать это соседа по нарам, но без какого-либо желания унизить, а просто если Андрей был в это время у столика. Мысли о самоубийстве отступили в сторону и на электропроводку Ветлицкий уже смотрел без прежнего вожделения, да и дежурные заглядывали в камеру частенько.

– Навёл Андрюха шороху, теперь менты замордуют и раскумариться по-хорошему не удастся. Цыган, забей пару косяков.

Друзья затягивались ароматной «травкой» и тут же начинали кашлять.

– Я «машину» с собой пронёс, – похвастался Генка, – в половой тряпке лежит. Ты, Андрей, там осторожней, когда пол подтирать будешь.

(«Машина», значит одноразовый шприц). На что Серёга резонно замечает:

– А где «ханку» брать, попроси своих, пусть купят.

– Танюха не согласится, а старики… разве они сумеют крутануться?

– То-то и оно, ты, наверное, на меня надеялся?

«Выходит, Цыган знал, что встретится с Котовым», – сделал вывод Андрей. Вокруг за эти четыре месяца перебывало много людей, но среди них всегда сохранялось определённое количество сокамерников, которые были удивительным образом осведомлены о приписываемых ему делах и прямо-таки горели желанием «помочь» впервые попавшему за решётку лоху. Действительно, по сравнению с тем, что Ветлицкий имел в своём активе, его даже «бакланом» нельзя было назвать, то есть был он никто и звали его никак, по тюремному выражению, и мечтал Андрей там лишь об одном – уснуть и не просыпаться. Дорого бы дал за дельный совет, как быстрее уйти из жизни.

Сам Дорош когда-то говорил, правда, осуждая попытку суицида:

– Знаете, покончить с собой можно и простым ногтем, отточить и чиркнуть по вене, но это не выход из положения, в любом случае нужно бороться…

Что ж, поживём – увидим, а пока… очередная комедия, разыгрываемая кем-то из вышестоящих в охранных органах, есть и исполнительница – всё та же улыбчивая Татьяна Васильевна, которая на этот раз привела на процедуру опознания статистами двух рослых молодых людей с приличными шевелюрами, в которых ни единого седого волоска.

– Где же у других-то седые волосы? – не выдержал один из понятых, когда потерпевшая указала на Ветлицкого, единственного из всей троицы, обладателя лёгкой седины.

– Как где, – не растерялась дознавательница и, привстав со своего места, стала внимательно изучать причёски его соседей, едва ли не водя при этом пальцами по их волосам, – а вот, кажется, есть седой волосок, – делано обрадовалась она то ли действительно найденному среди прочих седому волосу, то ли, по обыкновению, пуская пыль в глаза.

– Внесите в протокол замечание, – устало сказал адвокат.

– Обязательно, – охотно согласилась Татьяна Васильевна и опять улыбнулась. «Поистине играет под дурочку», – подумал Андрей, но промолчал, помня наказ Александра Григорьевича не вступать в перепалку на опознании.

Как теперь было понятно, Серёгу и Цыгана нельзя было вечно держать на ИВС. По инструкции вообще больше десяти дней там никому обитаться не полагалось, отчасти из-за того, что в изоляторе нет бани, Андрея же мариновали ровно месяц, только 25 декабря отправив в тюрьму.

Обычно задержанному не положено знать, когда его отправляют. Просто с утра предупредят, что готовься с вещами, Котов же ещё с вечера пришёл от следака в неважном расположении духа.

– Твоё дело Купцов ведёт? – спросил он хмуро Ветлицкого.

– Нет, Хельга Степановна, а что?

– Ничего, это я так.

Однажды в разговоре уже всплывала фамилия того следователя прокуратуры, который допрашивал обоих кладоискателей после приключения в тайге в поисках золотого запаса бандита и белогвардейца Ивана Збруева, теперь же Андрей, к тому времени уже научившийся кое в чём разбираться, стал прикидывать: «Если следователь не Купцов, то выходит, что тому кто-то неофициально поручил влезать в чужие дела, тем более Купцов из прокуратуры, а эти из милиции. Конечно, всего не предусмотришь, вот и с Котовым у них осечка. Серёга оказался слабоватым прессовщиком, скорее всего, он, как опытный зэк, сразу понял, что „эта шняга“ вовсе не столь перспективна, чтобы „мусора“ довели её до конца, а тут Ветлицкий ещё и „вскрылся“ в кабинете у опера, такое братва ценит. Если бы подобное произошло в камере, тогда всё ясно, мало ли чего там можно не поделить, даже просто на тоску списать».

Непонятно, что терзало Серёгу, но всю ночь перед этапом Котов мерял узкое пространство камеры шагами: четыре в одну сторону, четыре – в другую, и то, если шагать не размашисто, а так, словно бы ты стреножен. Может, Котова угнетало то, что он, будучи не в силах раскрутить Ветлицкого, теперь побаивался своих хозяев, хотя бы того же Ивановича – оперативника на продоле в Магинской тюрьме? Больше всего такие, как этот сокамерник, нарушители воровских законов, боятся «запуска в космос», то есть перевода сначала в одну камеру, где тебя мигом раскалывают простые зэки, потом в другую… и везде «прессовщика» ожидает мордобитие, и приходится бедолаге «вставать на лыжи», то есть ломиться из камеры в коридор. Здесь доказать ничего нельзя, вроде бы никто команды избивать не давал, а что у заключённого «рыльце в пушку», так про это, дескать, оперу ничего не известно.

Уходя на этап, Серёга оставил Андрею свою кружку (у него их было две), а на вопрос, как вести себя в тюрьме, если он попадёт туда, просто ответил:

– Веди, как ведёшь, и всё будет в норме.

За прошедшую ночь Котов, кажется, постарел, осунулся с лица, вокруг глаз ясно проступили кофейного цвета коричневые круги. После Ветлицкий неоднократно замечал, что у тех, кто долго томится в неволе, особенно когда человек спит, глазницы проваливаются, и ясно проступают вокруг сомкнутых век круги, словно тени.

– Повезут «на тюрьму», просись в нашу «хату», – добавил напоследок Сергей и назвал номер камеры…

– Как просись?

– У каптёра на «продоле» и раньше, у того, кто карточки заполняет, я их задобрю, чаю дам, сахару…

Теперь-то понятно, что темнил Серёга, но тогда Андрей всё принимал за чистую монету.

После того как Котова увели, Ветлицкий остался вдвоём с Цыганом, правда, здесь возникло одно неудобство, он ушёл «на свиданку», Андрея же оставлять в одиночестве побаивались. Дежурный нервничал, беспрестанно щёлкал заслонкой глазка в двери, наконец вообще открыл «кормушку», но Ветлицкий уже мало обращал внимание на такого рода наблюдение. Вспомнился старый тюремный анекдот, который когда-то рассказывал Серёга: «К заключённому, который сидел в одиночке, заглядывает надзиратель:

– Иванов, ты здесь?

– Так точно!

– Ну, сиди, сиди.

На следующий день процедура повторяется:

– Иванов, ты здесь?

– Так точно!

– Ну, сиди, сиди.

И на третий день надзиратель заглядывает в глазок:

– Иванов, ты здесь?

– Так точно!

– А куда ещё тебе деться! – И смеётся…»

Андрей тоже сидел под стальным запором и деваться ему было некуда. Пришедшего со свидания с полным баулом продуктов Цыгана вскоре забрали тоже:

– Карташов, на выход…

Цыган занервничал, и хотя он относился к Ветлицкому похуже Котова, прощаясь, протянул большое красное яблоко:

– Ну, бывай, не кашляй, – и вышел из камеры, еле волоча свой огромных размеров «майдан». Мог ли Андрей предполагать, что вскоре опять судьба сведёт их, теперь уже в магинском централе, и про то, что когда-то угостил яблоком, Цыган не вспомнит, правда, и бить не станет, найдутся для этого дела другие, но поддакивать им Генка будет. Жаль молодого парня, которого так быстро искалечила тюрьма.