Вечер в день получения передачи прошёл без напряга, Серёга, словно бы по привычке, рассуждал о бесполезности спорить с начальством, Цыгана увели, скорее всего, на «свиданку», а Ветлицкому стало легче дышать, хотя безысходность создавшейся ситуации по-прежнему гнула к земле. Он сидел на нарах и в такт своим мыслям покачивался.

– Ты чего качаешься? – в открытую дверцу кормушки рыкнул дежурный.

– Болит, – ничего лучшего не нашёл он ответить, имея в виду свои раны на животе.

– Ну, смотри не балуй, – удовлетворившись ответом, словно бы посочувствовал милиционер и отошёл от камеры.

– Зря ты, Андрюха, волну поднял. Я по молодости с «ментами» сцепился, всё права качал, так и поплатился тремя сломанными рёбрами, а то поспорил с дежурным «на коридоре», как раз только с больнички вернулся, так мне такой справедливости накачали, что все швы на боку разошлись…

К тому времени Андрей уже стал понемногу отличать зёрна, от плевел и, глядя на расписное тело, где змеи переплетались с крестами, не заметил на нём ни одного шрама, но возражать в открытую не решился.

– Всё правильно, только никто следователя прокуратуры не вызывал, скорее всего, они сами…

– Сами, не сами… менты меж собой всегда сговорятся, знаю я этого Дороша, он мужик неплохой, но против ветра плевать не станет, зачем ему из-за тебя с операми ссориться? Уже много позже, в мирной жизни, услышал Ветлицкий, что Дорош теперь значится в адвокатах. Не заладилась у него прокурорская служба, а пока… действительно незачем.