Сразу после того, как Ветлицкого доставили из больницы, Афганец, так звали временно исполняющего роль начальника ИВС, капитана, выпроводив «шмональшика», стал по-дружески внушать, что замахиваться на свою жизнь нехорошо. Здесь, в подведомственном ему учреждении, Андрея пальцем никто не тронет, только боже упаси полоснуться хотя бы «мойкой». «Мойка» – это лезвие от бритвенного станка. От подопечных своих он лезвия тоже прятал, изымая их не только из передач, но и у всех, кто попадал в ту «хату», где сидел Ветлицкий. Тогда он сказал Афганцу, что если они к нему относятся по-человечески, то почему же он должен их подводить, вот кабы тот помог от сокамерников-опекунов освободиться, на что начальник развёл руками:

– Не всё в моей власти, понимаете… – И потом на утренних поверках всегда спрашивал, вроде бы у всех, но стараясь посматривать на меня: – Как дела, жалобы есть?

Конечно, смешно было в таком положении жаловаться Афганцу, когда он сам нацелился на оперативную работу, отсюда и альтруизм в отношении к заключённым – излишний шум ему был не нужен.

Заключив джентльменское соглашение, беседующие разошлись относительно, на сколько такое было возможно, удовлетворённые друг другом, и пока Андрея дежурно обыскивали уже у двери «хаты», он обратил внимание на полиэтиленовый пакет с продуктами и вещами… Что-то до боли знакомое было в этом слегка помятом пакете… Закончив «шмон», дежурный протянул две бумажки – оказалось, опись того, что передавали родственники. «На киче» в таком случае спрашивают, от кого, и если друзей и родных в данном городе много, то можно перебрать не одну фамилию, пока разводящий не кивнёт удовлетворённо, здесь же, кажется, вообще никто не спросил про такое, если приняли, значит – получи и будь доволен, только распишись в обеих квитанциях, что есть в наличии: сахар – одна пачка, мыло – два куска, зубная паста… но к тому времени Андрей уже кое-чем обзавёлся. Дело в том, что днём раньше, когда его, как слона, напоказ водили по кабинетам начальства, к полковнику Степаненко, тому самому, который тыкал в представляемого перстом, убеждая признать в себе преступника, Ветлицкий пожаловался ему, пребывающему в хорошем расположении духа, не знаю по какому случаю, но теперь в полковничьей форме, что его подчинённый на просьбу о зубной пасте только ухмыльнулся и поинтересовался запахом изо рта. Полковник на такую жалобу отреагировал тотчас, позвонив кому-то:

– Валера, купи немедленно зубную пасту – и ко мне!

Через пять минут я уже держал в руках приличную тубу с пастой, в мягкой, полиэтиленовой упаковке.

– Спасибо, Григорий Васильевич.

– Ничего, а сознайтесь, Андрей Андреевич, что вы меня сегодня не узнали…

– Почему я вас должен был не узнать? – решил не подыгрывать Ветлицкий полковнику.

– Как же, ведь до этого вы меня видели только в гражданской форме.

Так вот где собака зарыта! «Ну, твои-то работники из шкуры лезут, чтобы втереть потерпевшим очки, и то они запинаются, а такого-то „генерала“ да не узнать», – подумал Андрей, но вслух ничего не сказал.

Появление в камере передачи несколько оживило соседей «самострела», но не обрадовало настолько, как её истинного владельца. Уголовники были сытыми, имели домашнюю «сменку», а Ветлицкий был рад, кроме всего прочего, считай, первой весточке из того, параллельного, мира: обыкновенным комнатным тапочкам, клетчатой рубашке, простому хлопчатобумажному полотенцу и, простите, его стареньким, чистым плавкам. В тюрьме эту часть нижнего мужского белья презрительно именуют «дольчиками», и как после объяснил один рецидивист: «Тюрьма, Андрей, ходит в трусах», но обращать внимание на такую мелочь, Ветлицкий не счёл нужным, кто-то ходил и в плавках. Кроме белья в той «дачке» был сахар, лук, печенье и дешёвенькие конфеты. Чувствовалось, что родичи с кем-то проконсультировались. Правда, не было бритвенных станков, их изъяли при досмотре и положили в каптёрку, чтобы вернуть при отправке, но не на волю, до воли ещё было, как до Луны пешком.

Много чего нельзя в том безбожном и жутком мире. Один заключённый на полном серьёзе говорил, что в России существуют целые институты, работающие над проблемами того, как сделать тюремную жизнь рационально невыносимой.

– Всё – от питания до обстановки в камерах, от распорядка дня до правил поведения продумывается в мелочах.

Андрей, правда, усомнился в таком объяснении тех условностей, которые составляют основу невольничьего существования, но спорить не стал – институты, так институты, хоть университеты. Теперь же с наслаждением и звериной тоской по воле вдыхал он запахи всего, что передали. Вот, казалось, посидеть бы минут пять на завалинке своего деревенского дома да и умереть можно. Почти с такой же безнадёгой позднее, в тюрьме, он будет мечтать о стакане сладкого чая и куске белого хлеба с маслом: «Съесть бы и тоже…» – всё тоже.

«Мало же человеку надо, – думал Ветлицкий, разбирая принесённую снедь: сахар, или на тюремном жаргоне „глюкозу“, головку-другую луку, зубок чесноку, – и сиделец уже счастлив». Поддержишь себя углеводами, не будет кружиться голова, подкрепишься витаминами – не выпадут зубы, станет крепче иммунитет, а то схватишь влёт какую-нибудь заразу и будешь чахнуть. Удовлетворившись в малом, стал мечтать о байковом одеяле, о вместительной и лёгкой сумке, о бритвенных принадлежностях, не говоря о «Жилете», хотя бы простеньким станком разжиться. Не было у него кружки, хорошо бы иметь и ложку. Вот тоже странность – в Красногорске разрешалось иметь алюминиевые обыкновенные ложки, а в Магинске только деревянные или пластмассовые. Ну, стальные – понятно: заточку могут смастерить, хотя и без того в каждой камере есть «ступик». Ещё Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича» рассказал о том, сколь выгодно иметь свой ножик. Вспоминается такой случай, когда в красногорской «транзитке» надзирательница заметила, что хозяйственный мужичонка, его все звали Мишкой, стоя в пол-оборота к двери, резал пайку на части, она открыла дверцу кормушки и приказала:

– Дедушка, иди сюда!

– Кто, я? – стал заговаривать зубы женщине рядом стоящий парень, сразу сообразивший, в чём дело.

– Не ты, а дедушка в красной рубахе.

«Дедушка» подошёл.

– Я, что ли?

– Ты, ты! Чем хлеб резал?

– Ложкой, – не сморгнув глазом, соврал Мишка.

– Как ложкой, а где она?

– Вот! – И проштрафившийся показал ручку алюминиевой ложки, когда только успел подменить ею ножик.

– А ну-ка, продемонстрируй, как это у тебя получится?

К великому удивлению, Мишка ловко отхватил от буханки приличный ломоть. «Дубачка» захлопнула дверцу. Легко отделался «дедушка в красной рубахе», в подобной ситуации земляк Толян, но уже в Магинске, попался с шилом, когда чинил тапочки. Кормушка раскрылась почти бесшумно.

– Давай! – протянул руку в камеру надзиратель. Толян отдал шило, но вскоре был вызван «на коридор» и вернулся весьма потрёпанный.

– Хорошо, хоть в карточку замечание не записал, – виновато усмехнулся он, поёживаясь, – а то потом полгода зачёты в зоне идти не будут.