Для ночёвки вдвоём старцевский «лимузин» был приспособлен неважно. Ветлицкий хоть и намахался лопатой до ломоты в спине, всё-таки не мог пристроится поудобней. Герман тоже ворочался, но виду не подавал. С первыми лучами солнца кладоискатели отправились к склепу, а учитывая то, что пролом частично захватывал виды на восток, то лучи солнца слегка задевали и вход в последнее убежище монаха. Старцев, что было весьма нехарактерно для его кипучей натуры, предложил сначала напиться чаю, и Ветлицкий на правах кашевара нехотя возился с отсыревшим сухостоем, пока не развёл костёр. Потом путешественники долго собирались, словно оттягивая время со свиданием последнего прибежища монаха, тем более время, кажется, словно бы ускорило свой бег, и погода стала заметно портиться. Наконец они выдвинулись к склепу.

– Страховку из багажника достань, вещь надёжная, – скомандовал Старцев своему напарнику, и действительно это была крепкая, в палец толщиной, верёвка, а не та бичева, на которой некогда повис собкор.

Закрепив свободный конец за ствол ближайшей лиственницы, Герман склонился над проёмом. За время их отсутствия затхлый запах подземелья успел изрядно выветриться, но солнце вроде бы совсем перестало освещать пространство угрюмого склепа: сбоку у стены, на каменном возвышении, чуть сдвинутая, покоилась приличных размеров колода, выдолбленная из цельного ствола лиственницы или кедра. Дерево от старости потемнело, и когда Ветлицкий спустился к Старцеву, тот уже вовсю шарил по углам. Одно смущало незадачливых путешественников в потусторонний мир: всё пространство склепа вроде бы двоилось и к углам как бы искривлялось, а полумрак склепа проблёскивал бесчисленным сонмом искр и словно подстёгивал быстро текущее время.

– Ты в колоду, Гера, посмотри, может, похоронщики чего в гроб старцу положили.

– Сам посмотри, – огрызнулся Герман.

Под некогда расшитой полостью, надо полагать, парчой, дотлевал скелет старца. К удивлению Ветлицкого, сам хозяин, если можно было так сказать о скелете, сохранился довольно-таки неплохо, и если не считать напрочь покрытого зелёно-бурой патиной креста, на такой же, ещё крепкой цепи, в колоде у старца ничего не было, хотя в головах ещё лежала толстенная книга в чёрном переплёте. Слипшиеся страницы писания не позволяли разобрать написанное.

– Наверно, Библия, – сказал Старцев. – Обыкновенная, на старославянском, а старца мы тревожить не станем, – добавил собкор и со знанием дела добавил: – Грех беспокоить умерших.

– А рвать тротилом не грех? – сострил слегка продрогший напарник. – Да и вообще это глупая затея – рыскать по старым склепам.

– По старым – грех, предложи, где по новым можно, – свистящим шёпотом добавил Старцев. – Говорят, теперь братва кроме ценностей магнитофоны в гроб к умершим кладет. Придёшь проведывать такого братана, нажмёшь кнопку вызова на телефоне – и пожалуйста, музыка из-под земли… Концерт по заявкам.

Ветлицкий хотел усовестить друга, а сам уже стремился выбраться наружу, до него стали доходить вся глупость и кощунство задуманного ими предприятия.

На воздухе, при виде окружающего их лесного пейзажа, потусторонний мир, который они только что покинули, показался Андрею ещё более бездушным и странным, чем там, в склепе.

Старцев же всё ещё не мог примириться с постигшим их фиаско. Он, кажется, чуть ли не на ощупь исследовал стены и пол склепа, недоумевая, что ему так и не встретился вход в последнее прибежище старца.

– Да-а, знатно хоронили прежде, – подытожил своё появление на свет божий собкор «Енисея». – Не то что сейчас, глиной завалят, через год мраморной плитой прижмут, это в лучшем случае, и лежи ты хоть до самого Судного дня.

– Или до тех пор, пока неблагодарные потомки не потревожат их покой. – Ветлицкий счёл нужным поведать другу, что в Магинске от превращённого в продовольственный склад городской потребкооперации бывшего храма Вознесения по улице к центру города проводили теплотрассу, так на буртах вынутой наружу земли сплошь и рядом человеческие черепа и кости лежали.

– А ты что хочешь? – возразил Старцев. – Если бы старые кладбища под снос не шли, так уже вся земля могилами умерших предков покрылась.

– Старые могилы – это ладно, а склеп вроде бы и не относился к таковым, ишь как искры по воздуху бегали и внутри склепа воздух вроде стеклянного был, дышать трудно, и всё двоилось перед глазами.

– Задвоится, когда мы его так рванули, вот и сбили всю ауру, теперь только держись. – Старцев передёрнул плечами, вроде его озноб охватил.

– Ты у нас известный философ и наблюдатель, а может, это нам кто знак подавал от старца этого. Надо бы вход в склеп заложить, а то неловко получается. Зря только потревожили покой старика.

– Ишь когда тебя совесть пробрала, когда золото в склепе не обнаружили, – уел Герман друга, – а с другой стороны, если бы в каждом склепе клады хранились, то это сколько всех богатств на землю вышло?

Ветлицкий согласно покивал головой:

– Я и не надеялся, старче, на осуществление твоей авантюры.

– Не надеялся, а поехал, половину отпускных в предприятие вбухал. Небось Валентина Дмитриевна по головке не погладила за такой разбег в ширину.

– Мне жена не указ, сам пока зарабатываю, а что поехал, так просто отдохнуть на природе. Надоел город, да и тебе заодно компанию составить. «Нива»-то пока ещё бегает?

– Машина – это железо, для неё только уход мало-мальский нужен, бездушный механизм. – Старцев надеялся философствовать ещё долго, а между тем из-за старого скита надвигалась седая неопрятная туча. Шла и словно отстреливалась от кого-то невидимого одиночными, но пронзительными молниями, и беспрерывно гремел гром.

– Сердится на нас старик, – заметил Ветлицкий, – знамо дело, не всё коту масленица: збруевскую схоронку отыскали, коняевское золотишко к рукам прибрали, можно сказать везение, и теперь губу раскатали, – забираясь в машину, не мог не высказать Старцеву свои соображения. – За Абазинском село есть, Бондарево. Там тоже старец как бы в ссылке жил. С самим Львом Толстым в переписке состоял, так эти философы сошлись друг с другом взглядами на обустройство мира, что главное в жизни человечества – это труд. Он всему основа и голова, или, как в школе перефразировали в воспитательных целях, что хлеб всему голова.

Герман, обхаживая «Ниву», слушал рассуждения Ветлицкого в полуха. Он как-то сразу сник и вроде постарел лет на десять.

– Теперь грех замаливать надо. Склеп мы всё-таки потревожили.

– Ничего. – Ветлицкий, видя, что друга, кажется, до самых печёнок достала подобная неудача, попытался его успокоить. – Как говорила моя бабушка, без излишеств-то «спокойнише».

– На душе у меня, Ветла, словно кошки скребут и кажется, что мы с прежнего места словно куда-то сместились и там, в склепе, тоже возникало ощущение сломанного пространства.

Ветлицкий беспокойно заозирался:

– Да вроде всё как прежде, всё на своих местах: там склеп, здесь твоя машина, и костерок так же еле чадит. Кстати, по инструкции мы должны его загасить, а то веток посуше подбросим и концентраты заварим, а заодно и чайку покрепче, с травками, которые ты, Гера, мастак собирать. Бросай хандрить, не повезло в одном месте – повезёт в другом.

– Мне вовсе есть не хочется, – процедил сквозь зубы Старцев. – Я, пожалуй, прилягу в машине, а ты, Ветла, подежурь чуток, впрочем, не совсем удачное место мы с тобой для ночёвки выбрали.

– Конечно, прямо рядом с кладбищем, куда лучше.

– Не в кладбище дело и даже не в скиту, как-то не по-христиански мы с тобой за дело взялись. Теперь так, кажется, а в городе никакие сомнения на сей счёт не терзали. Это старик Савватий всё, заговорил он нас, не на ту дорожку направил. – Герман словно бы нехотя, как-то бочком, стал подвигаться к своей машине, не сводя взгляда ни с костерка, ни с Андрея. Лицо его стало похожим на маску, и Ветлицкий решил, что это стали проявляться всё те же так характерные для Старцева штучки.

– Ты чего, Гера, опять за старые приколы взялся?

Но Герман молча указал пальцем куда-то за спину своего товарища. Андрей нехотя, словно через силу, боязливо оглянулся: между двумя соснами в длинном холщовом рубище белого цвета покачивалась фигура давешнего монаха, такая же, как тот покойник из склепа, только росту раза в полтора, а то и на все два выше обыкновенного. Фигура загадочного монаха покачивалась из стороны в сторону, словно плыла над землёй.

«Ерунда, – подумал Ветлицкий, – умаялись за день, да ещё от болота в распадке испарение поднимается», – но стянутое гримасой лицо Старцева помимо воли Андрея возвращало к образу монаха. Ободрённый присутствием друга, Андрей заложил пальцы в рот и по-разбойничьи свистнул, но сведённые страхом губы выдали только шипение, больше схожее со стоном, чем со свистом. Привидение же никак не среагировало на подобную выходку кладоискателя, только стало ещё выше, тоньше и прозрачнее.

– Фу-ты ну-ты, бластится, – попробовал оправдаться Ветлицкий перед другом. – Давай лучше чайку попьём, старче. – Андрей сунулся к котелку и отдёрнул руку, разогревшийся над костром котелок был пуст. – Ты воды в него наливал? – спросил Ветлицкий своего неудачливого друга. Вместо ответа Герман молча покрутил пальцем у виска.

– Надо мотать отсюда, Ветла, и без всякого чаепития, – выдавил из себя Старцев.

Наполовину убывшая луна ушла за тучу, и местность погрузилась во мрак, хотя фигура монаха стала ещё заметнее на фоне чернеющих еловых стволов. Кажется, какое-то неведомое сияние исходило от видения, которое продолжало висеть, покачиваясь между деревьев, и даже пыталось двигать пустыми рукавами своих одежд, а белые кудри пришельца словно бы шевелились на ветру.

– Ты его перекрести, Старцев, – предложил Ветлицкий.

– Нашёл священника, сам крести, если такой ловкий, или нехристь?

– Я как все, а вот ты…

– У наших вера была крепкая, старого толка.

– Во даёт, уже и советская власть приказала долго жить, а мы всё старой веры придерживаемся. – Ветлицкий медленно отступал к Старцеву, а значит, и к машине. – Ты заведи, старче, свою шарманку, может, монах и того…

– Чего… того?

– Испугается техники. Вон она у тебя какая вонючая.

– Сам ты вонючий, а моя «лас…»

Тут монах опять закачался из стороны в сторону и вроде бы приблизился к тем, кто совсем недавно потревожил его. На фоне опять вынырнувшей из туч луны засновали тени летучих мышей, и в довершение ко всему в распадке не то заухало, не то завыло какое-то неведомое лесное чудище.

Наши искатели чужого добра сами не заметили, как очутились в старцевской машине, и Герман резко газанул, выписав такой разворот, что любой инструктор автошколы позавидовал бы умению собкора.